Проснулась Нинель Александровна раньше обычного. Быстро оделась, побрела на работу.
Ещё шести утра не было, поэтому двухэтажный деревянный приют, стоял посредине плохо освещенной пространства, полутёмным сонным царством. Ярко – жёлтыми треугольниками выделялись лишь окна кухни.
Уже с улицы начальница увидала силуэт Марины Скороходовой, кухонной работницы, матери её покойной одноклассницы, Ангелины.
Нинель Александровна нажала на круглую кнопку звонка, услышала, как спускается со второго этажа Марина, чтобы отворить ей дверь, и отчего-то вдруг вспомнила, как в беззаботном, далёком детстве, они с Гелькой, валялись в Марининой кровати, пялясь в телевизор, промывая косточки своим друзьям-приятелям и мечтали о будущем.
Мечтала ли тогда Нинель Александровна, что ее внук, рожденный дочкой в семнадцать, от чужого мужа, окажется с патологией?
Нет, не мечтала.
Слезы горькой обиды побежали по Нелиным щекам.
***
Тем временем Марина распахнула дверь.
Тусклый свет коридорной лампочки лег на лицо Нинель, жёлтым усталым пятном, проявившимся в темноте.
- Тёть Марина… - Нинель уткнулась лицом в плечо матери своей бывшей приятельницы. – Тёть Марина. Плохо мне. Помогите!
Марина остолбенела.
Слишком официальные были отношения у её с заведующей детским приютом, чтобы вот так вдруг обняться.
Но Мариша потихоньку опомнилась. Прижала Нелю к себе, даже сквозь холод невзрачного пальтишки, потрепанного осенью, почувствовала трепет женского, сбитого с толку бедой, Нелиного сердца.
- Ну что ты, Нелюшка? Что случилась? – Марина легонько похлопывала начальницу по спине. - Пойдем, давай, на кухню. Кисель сварился. Киселя с тобой попьём.
Нинель Александровна всегда раздевалась в своём кабинете. Но только не сегодня. Этим утром она прошла в столовую в верхней одежде, грубо нарушив правила санитарии, тяжело опустилась на табуретку, стянула-таки пальто, положила на колени.
- Тёть Марина, а какой кисель? – спросила Неля.
- Вишневый, – Марина аккуратно высвободила одежонку из рук начальницы.
- Хорошо, что вишневый… Я люблю вишневый.
- И я люблю вишневый.
Марина налила из голубого алюминиевого чайника в гранёные стаканы тёмно-розовый тягучий напиток.
- Тёть Марина, а моя Катерина сына родила, – пригубив угощение, сообщила новость Нинель Александровна. – Алёшей назвали… Теть Марин, ребёнок больным родился.
- Чем больной? – Марина, подвернув табуреточку, присела напротив.
- Даунёнок он.
- Так даунёнок – это ж не болезнь… Так, черта характера.
- Правда?
- Правда.
***
А некоторое время спустя, Нинель Александровна смотрела в окно своего кабинета.
Там, не разбирая дороги, прямо по лужам, трусила лошадка, за которой волочилась телега. На телеге сидел молодой красивый конюх, Андрюха Козырев, одетый в некрасивую фуфайку. Трясся на кочках.
Вдруг в дверь резко грохнули кулаком. От неожиданности Нинель вздрогнула. Она узнала этот стук и рассердилась.
- Что ты вечно, как мужик ломишься? – вспыхнула заведующая, когда в кабинет ввалилась почтальонша Анжела, принеся с собой бодрящую прохладу осени.
- Не люблю я, когда люди осторожничают, крадутся потихонечку, как будто напакостили! –
«не полезла за словом в карман» бесцеремонная Кастрюля. – Я вам письма разные из администрации принесла, газетки свеженькие.
Анжела вывалила корреспонденцию на стол Нинель и сразу удалилась.
Она всегда торопилась.
А Нинель впилась глазами в заголовок принесенной почтальоншей газеты. «Ипотерапия исцеляет детей», – было написано там.
Под заголовком имелся снимок: ребенок с явными признаками физического недуга сидит на спине лошадки, которую под узцы ведет молодой человек.
«Что это? Неужто сам Бог мне знаки шлет? – Нинель аж в пот бросило. – Только что конюх Козырев в окне мелькнул… Теперь вот почтальонша газету про коней под нос мне подсунула».
Как утопающий цепляется за соломинку, так за свои скоропалительные догадки цеплялась эмоционально перевозбужденная, уставшая Нинель.
Я ликовала.
***
История с новорожденным ребёнком заняла у меня десять дней.
Я успокоилась лишь тогда, когда за Сагитовыми захлопнулась дверца потрепанной Ильдаровой машины.
Через стекло я видела, как Нинель держит малыша на руках, завернутого в голубенькое кружевное покрывальце, видела отстраненную Катьку, боязливо вжавшуюся в угол заднего сиденья, видела Ильдара, как всегда сдержанного и молчаливого, - и понимала, это не конец истории с солнечным мальчиком, это лишь её начало.
Простившись ненадолго с Сагитовыми, я, взметнулась ввысь, и, оставив машину, ещё часа три мыкаться по междугородней трассе, спустя мгновение, очутилась в Бараке.
С утра лил дождь, по - муторному долгий, и холодный.
Майя Валентиновна вышла из дому с элегантным зонтом, на чёрном фоне которого прорисовывался белый силуэт Эйфелевой башни.
Но ветер поступил с продрогшей Майей ничуть не элегантно. Сильным порывом вывернул зонт наизнанку, как будто, извиваясь хохотал: «Тут не Париж, мадмуазель… Вы пребывать изволите в Бараке».
Майя зонт свернула, швырнула в канаву.
Она терпеть не могла слабаков.
***
Перед входом в школу, стояло несколько корытец, в которых ребята мыли резиновые сапоги щётками из мочала. Майя Валентиновна взяла свободную и принялась за дело.
- Здравствуйте, – Майя услышала за спиной девичий голосок.
Она повернула голову. Рядом стояла её ученица, Лена Черепахина, у девчонки, по-видимому, от холода свело скулы, потому её «здравствуйте», вышло неестественно натужным.
Майя взглянула на Черепахину повнимательней. У той с ресниц и кончика носа свисали дождевые капли.
- Здравствуй, Лена. Замерзла?
- Ага.
- Далеко живешь?
- В нижнем конце.
- Далеко…
В этот момент из школы вылетел мальчишка по прозвищу Чунга - Чанга с победоносным воплем, обращённым подошедшему к школе второкласснику.
- Эй, Образина, вали обратно! – во все горло орал Чунга-Чанга, приятелю с роскошной и благороднейшей фамилией Преображенский. – Ко мне не подходи. У меня жопа не казенная. Давай, давай. Вали домой.
- А чё? – Встал столбом, обескураженный Преображенский.
- Чё, чё? Сёдня не учат.
- А чё? – снова не понял Преображенский.
- А то, – многозначительно замолчал Чунга-Чанга, – вчера пол деревни обдристалось… Так что вали домой. Карантин! … А ты, Черепаха, оставайся. Пока домой доползешь, карантин закончится.
Чунга-Чанга с Преображенским наперегонки сиганули в сторону дома, не разбирая луж. А Майя Валентиновна и Елена, так и стояли, с щётками в руках, «переваривали» информацию.
- Я тогда пойду? Раз карантин, - Черепахина аккуратно поставив мочалку на место, как –то, по-старушечьи, стала растирать скукоженные пальцы рук друг о друга.
Майе стало жаль девочку.
- Лена, давай так, ты сейчас беги в мой кабинет, согрейся, – предложила она. - Только сиди там тихо! Ученикам, по-видимому, нельзя сегодня в школе находиться… Я в учительскую загляну, отмечусь и приду к тебе. Горячего чаю с тобой попьем… Договорились?
- Договорились! – охотно кивнула Елена и осторожно проскользнула в помещение.
В учительской сидел довольный внеурочными выходными, физик, по прозвищу Толстой.
- Карантин, – вместо «здрасьте», развел руками Толстой. – Повариха дезентирийным компотом детей напоила. Говорят, захворала, а руки с мылом не помыла. Так что конфуз, Майя Валентиновна, вышел.
Майя сняла мокрый плащ.
- А вы, кстати, компотик-то пили? – с подозрительным прищуром уставился на неё физик.
- Нет, не пила… Я у себя в кабинете чай пью… У меня чайник там есть. Электрический.
- Ну, ну, - ехидно прослюнявил Толстой. – А вот Настасья Петровна всегда с аппетитом в столовой кушает. Так её сегодня нет. Небось, животом мается.
Майя прошла мимо пустого кабинета Петровны, мысленно посочувствовала старушке. На улице ливень, а туалет в огороде.
***
Лена, уже переодетая в спортивный костюмчик, стояла, вцепившись в батарею. Прикоснувшись к её стальному ребру, Майя почувствовала, что батарея, к счастью, дышала.
Минут пять спустя забурлил в лаборантской чайник.
- Садись давай! - Майя Валентиновна, одетая по-балетному (нужно же было переоблачиться в сухое) водрузила на стол спасительный чайник и две разномастные кружки, найденные ею когда-то в запыленном шкафу. – У меня и мармеладки есть.
Майя выложила прозрачный пакетик с разноцветными ромбиками мармеладок и разлила по кружкам кипяток.
- Любишь мармелад? – учительница, с наслаждением отхлебнула глоточек чая, глядя, как девочка, сидит, крепко вцепившись в горячую кружку, до сих пор не отошедшая от злых причуд непогоды.
- Люблю, – несмело ответила Лена.
- Бери тогда, - Майя разорвала полиэтиленовый пакет, чтобы не мучиться с узелком. – Какую хочешь? Зеленая - с яблочным вкусом, красная – с клубничным, желтая – с апельсиновым.
- Жёлтую… Я апельсины никогда не пробовала.
- Как не пробовала? – Майя опешила. - А почему родители не купят тебе апельсинов?
- Они в городе живут, – пояснила девочка. - А в сельпо не привозят апельсины. И бабушка говорит, что нужно кушать то, что сам вырастил: морковку, капусту, облепиху, малину. Всё огородное. Оно полезней и денег платить не нужно.
Лена надкусила мармеладку.
- Как тебе апельсиновый вкус? – спросила её Майя.
- Ну, так, себе… Нормально. Кисленько, – сморщила носик девочка, - и сладко ещё.
- Настоящий апельсин вкуснее.
- Не знаю, наверно.
Майя Валентиновна внимательно посмотрела на Черепахину. И вдруг её осенило!
Она вспомнила обрывки фраз странной женщины, выступающей в актовом зале: «… родители оставили девочку бабке», «одноклассники обзывают её черепахой», «девочка мечтает стать балериной».
Да, именно ради этой девочки, которая сейчас сидит напротив, она здесь!
В какофонии своих чувств, замешенных на предательстве сбежавшего жениха; на ошалелом нахлабучивании на её голову Бараковской жизни; на тоске по брату и родителям, оставленным ею впервые в жизни, Майя и думать забыла, ради кого она здесь находится.
- А кто эта женщина? - Майя, неожиданно для девочки, отчего-то вдруг заволновалась. – Эта женщина немного странная. Вроде взрослая, а одета, как подросток, в старомодные варёные джинсы.
Девочка смотрела на учительницу непонимающе.
- Ах, да! – экспрессивно продолжала Молодкина. – У нее фамилия – Скороходова. Я это хорошо запомнила, потому что раньше обувная фабрика называлась «Скороход». Меня это сходство тогда зацепило, и я фамилию запомнила!
Лена молчала.
- Ну, у неё ещё чёлка низко – низко над глазами, – Майя продолжала теребить и тревожить Лену. – И шестимесячная химия, как шар, на голове.
Черепахина растерянно моргала глазами, забыв про чай, и Майя Валентиновна поняла, что напрасно мучает ребёнка.
И всё же, слова, сказанные, Скороходовой, искрой азарта вспыхнули в мозгу Молодкиной.
- Так, Ленка… бросай мармеладки, давай-ка, попробуем кое- что, – скомандовала она.
***
Майя ломала Ленкино тело, и так и эдак пробовала в деле.
А в порыве рабочего азарта, Майе вдруг почудилась музыка. Звучал Чайковский. Молодкина сначала подумала, что мелодия звучит у неё в голове, такое бывало и раньше, особенно в моменты трудоголического запоя.
Но Черепахина вдруг задвигалась согласно звукам. И Майя, забыв заботиться об их источнике, отступила от Елены на четыре шага.
А дальше и вовсе случилось невероятное.
Перед глазами у Молодкиной возникла зрительная иллюзия. Вместо Черепахиной танцевала балерина. Вернее, это была Черепахина, но повзрослевшая.
Атласный белый лиф её корсета был украшен розовыми ленточками. Майя узнала героиню «Щелкунчика», Машу. Вернее - юную Елену в образе девочки Маши.
Елена восхитительно танцевала! Вопросительно глядела на Майю, ища одобрения на её лице.
И Молодкина благосклонно склонила голову.
- Эй, дамы, алло! – в дверях стоял Толстой. – Алло, гараж! Вы что, меня не слышите? Я щас школу закрою, ночевать здесь останетесь!
Молодкина уставилась на физика пустыми, непонимающими глазами. Тот подумал, подумал и плеснул ей тёплой невкусной воды из остывшего чайника. Оказал первую помощь.
- Лена, иди домой, – придя, наконец, в себя заговорила Майя. – После карантина увидимся.
***
В Барак наведалась золотая осень.
Андрюха Козырев, в клетчатой, фланелевой рубахе, с закатанными рукавами, в чёрных резиновых сапогах, в приподнятом настроении, топал с работы.
Вообще-то с конного двора, на обеденный перерыв, он ездил на лошадке по имени Краля, запряженной в гремучую, деревянную телегу, но сегодня Козырю захотелось пройтись пешком.
Осень радовала.
А главное – о многом нужно было подумать.
Андрюха и так и этак подступался к терзавшей его проблеме, но пока что тщетно.
А посоветоваться было не с кем.
Тем временем Андрюха шагал мимо почты: «Может быть, мне какие-то журналы выписать?.. Или книги? Наверняка, публикаций много есть, которые мне нужно прочитать и освоить».
«Наверно, открыто, –
Робко подумал Козырев, и взглянул на зарешёченные окна отделения связи».
«Открыто, открыто! – мысленно подбодрила я Андрюху. – Иди, не трусь».
***
Каждый вечер, перед закрытием, почтальонша Анжела вручную, высоко подняв зад, тяжёлой тряпкой намывала полы.
Козырь, войдя в прохладное Анжелино царство, почувствовал себя неловко. Чёрные резиновые были не очень чисты. Кроме того, от него разило лежалым силосом, да и денег у него в кармане не оказалось.
Андрюха пожалел, что зашел сюда, прямиком с работы, грязный, неумытый и теперь так нелепо выглядит в окружении прохлады и волнующего запаха сургуча и типографской краски.
За высоким прилавком, с аккуратно лежащими на нём разноцветными кипами новеньких блестящих открыток, было пусто.
И Андрюха уж было развернулся к порогу, как вдруг услышал голос.
- Андрюша, – окликнула, успевшего развернуться посетителя, взволнованная Анжела, вышедшая из-за перегородки, за которой находилось её нехитрое жилище. – Андрюша, я здесь. Чайник ходила на плитку поставить…
Потом Анжела, виновато улыбаясь, осмелилась и предложила: «Андрюша, может чаю попьем? У меня баранки есть».
***
Козырь встал, как вкопанный.
Его называли по-разному: Козырев, Козырь, Андрей, Андрюха…
Но Андрюшей его не называл никто. А уж женщины тем более.
Он вообще никогда не заговаривал с женщинами. История его матери, Люськи Корявой, по-разному интерпретированная Баракавцами, так чудовищно исковеркала его детское, зыбкое сознание, что состояние одиночества казалось ему единственно возможным.
А тут: «Андрюша…».
Анжела стояла перед ним разрумянившаяся от волнения, наивно таращила на него голубые, по рыбьему статичные глаза.
- Чаю? – неуверенно переспросил Андрюха.
- Вообще-то у меня и борщ есть. И сметана есть, и чёрный хлеб с чесноком, –
зачастила пачтальонша, - хочешь? Ты ведь с работы идешь. А у меня все готово. Борщик свеженький. Налить тарелочку?
Анжела от волнения ширкнула молнией на шерстяной спортивной кофте.
«Жарко сегодня», – сказала она, вывалив наружу тугие, ядреные груди.
Андрюша Козырев Анжеле нравился давно, её ничуть не пугала его замкнутая отчуждённость, его такая яркая, не покорённая Бараковскими женщинами красота.
На что рассчитывала Кастрюля, втираясь с чаем из липового цвета на Андрюхину, никем не завоеванную территорию?
На борщ!
На густой, бардовый, чесночный борщ. Больше ей рассчитывать было не на что.
***
А Андрюха смотрел на Кастрюлю и понимал, что всё в этой женщине выглядит нелепо: её синяя олимпийка, надетая поверх летнего, не по сезону лёгкого цветочного сарафана; её дешевый пластиковый ободок, скрепляющий зачёсанные назад, ни разу не крашенные, тёмно-русые короткие волосы; её желание понравиться.
Но в Анжеле была сила, которая усадила Андрюху за стол. Андрюха пока что не понял, в чём именно она заключалась.
- А ты чё зашёл - то? –
спросила Анжела, поставив-таки перед Козырем тарелку борща и плюхнув туда большую ложку сметаны «с горкой».
- Да я даже не знаю, как сказать,- замялся Андрюха. С тех пор, как умерли его дед и бабка, он ни разу не ел вместе с кем-то. А под изучающим взглядом Анжелы и вовсе смутился. А тут еще о своём деле нужно было рассказывать.
Почтальонша всё поняла.
- Слушай, Андрюша, – театрально спохватилась Анжела. Мне нужно корреспонденцию срочно разобрать… ты ешь, а я быстренько свои дела закончу и вернусь… Ешь, ешь, давай… Позже договорим.
Анжела, двигавшаяся невероятно быстро, для своей крупной фигуры, вылетела за перегородку, сразу же, оказавшись на рабочем месте.
А Андрюха, оставшись один на один с наваристым вкусным борщом, схлебал его в один приём, его фланелевая рубаха взмокла на спине.
Потом Андрюха осмотрелся.
Крошечное Анжелино бытовое пространство казалось уютно обустроенным. Круглый стол, за которым он сейчас ел, был накрыт кружевной скатертью.
Андрюха в спешке собрал, оброненные на нарядную белизну хлебные крошки. Уж очень они неряшливо смотрелись на праздничном убранстве обеденного стола.
Судя по тому, что кружевным в хозяйском доме было ещё и покрывало, а также накидки на табуретках, Андрюха сделал вывод: Анжела много рукодельничает.
Козырев представил, как набегавшись с тяжёлой сумкой по округе, Анжела садится перед телевизором.
Представил очень живо.
Вот невзрачная Кастрюля сидит, смотрит сериал, а из-под спиц (крючков? коклюшек? в этом месте Андрюха ненадолго задумался) у неё выползают изумительные по красоте, чудо-кружева.
От воображаемой картинки, на Андрюху пахнуло таким счастливым ощущением дома, что он впервые подумал об Анжеле, как о женщине.
***
-Андрюша, а ты че заходил-то? –
Анжела стояла перед ним, сняв никудышную олимпийку.
И Козырь, сразу заметил, как преобразилась почтальонша.
В плотно облегающем сарафане, Анжела напоминала ему зрелый плод. Молодая женщина показалась ему такой же вкусной, сочной, полезной.
- Анжела, ты про Сагитовых новость знаешь? –
Заходя издалека, начал излагать суть дела, чуть расслабившийся после съеденного обеда, но всё равно смущенный Козырь.
- Ну а как же? Да, знаю, конечно, – Анжела убрала со стола пустую тарелку, заменив её большой кружкой чая. Насыпала в стеклянную вазочку на высокой ножке обещанных баранок. – Катерина ребёночка недавно родила… Говорят, больного.
- Да, да, больного! – живо подхватил Анжелу Андрюха, радостный от того, что почтальонша его понимает. – Так вот, приходит ко мне вчера Нинель на конный двор и говорит: «Помоги!».
Я подумал, что вспахать огород по осени нужно, или какую другую работу сделать.
А она мне газету под нос сует.
«На, - говорит, - почитай».
И в заголовок мне пальцем тычет. «Иппотерапия исцеляет детей», - было написано там.
- А я знаю, что такое «иппотерапия», - ничуть не удивившись, Анжела, прихлебнула горячего чая. – Это когда лошади людей лечат. Особенно детям с ДЦП такое лечение помогает, с синдромом Дауна, аутистам, невротикам… В свежей газете недавно про это большая статья была. Я прочитала сверху донизу. Интересно.
- Слушай… Анжела… эта статья? – Андрюха выволок из кармана своей фуфайки, висящей поверх спинки стула, газету, перегнутую много раз.
- Да, она, – сразу подтвердила догадку Андрея почтальонша. - Это ж я газету-то Нинель, в приют принесла, а она ко мне вернулась. Какой-то круговорот газет в природе получается!
Андрей с Анжелой беззаботно рассмеялись.
Два человека поняли друг друга.
- Так вот, сунула мне Нинель Александровна эту газетку и сказала, что в ней написано про то, как лошади детей лечат, – Андрей окончательно взбодрился, от того, что говоря с Анжелой, ему не приходится посвящать её в детали, не нужно заморачиваться на объяснения. – Я Нинель сразу сказал, что я тут ни при чем… Детей доктора лечат, а не я. А эта Сагитова, все равно мне своё талдычит: «Почитай! Ты лошадей очень любишь. Это дело для тебя!».
- А ты что?
- А что я? – развел руками Андрюха. - Я взял газету. Жалко Нинель стало… Обещал, что почитаю, подумаю. Я к тебе, на почту зашёл, чтобы спросить, может книги какие, газеты, журналы можно выписать? Может быть, курсы какие-то учебные есть, куда можно поехать, иппотерапии поучиться? Поможешь?
- Зацепило? – подмигнула Андрею Анжела.
- Зацепило, – признался тот.
Анжеле, и впрямь, пришлось помогать Андрюхе. На следующий день помер слепой дед Степан.
Влюблённая женщина хлопотала насчёт похорон, насчет поминального обеда. Немногочисленные Бараковцы, провожая Степана в последний путь, шушукались между собой: «Слава Богу, прибрал бедолагу».
***
Анжела смогла «влезть под кожу» Андрею Козыреву.
Легко.
Андрюха, никогда не испытавший материнской любви, разглядел во невзрачной почтальонше доброго человека, который проявляет заботу, интересуется его мыслями, посвящён в его мечту.
Андрюха был похож на человека, который до сей поры не пробовал сладкого. И вот теперь его впустили в магазин «Белочка», сказав «бери и пробуй всё, что хочешь». Андрюха объедался шоколадом, пробовал печенье, смаковал изюм и мед.
Козырь злился и торжествовал одновременно. Кто вменил запрет на сладкое в его жизни?
Как хорошо, что теперь он мог объедаться обожаньем, упиваться вниманьем, сладко спать на облаке заботы обретённого человека.
Плотский любовный опыт Андрюхи Козыря, до встречи с Анжелой, равнялся нулю.
Анжела и тут отнюдь не сплоховала. Сама положила Андрюхины руки себе на груди, сама расстегнула ему рубаху.
«У нас даже имена похожи… на А начинаются, Андрюша и Анжела, -
сладко целуя Козыря в губы, лежа в кровати, под крышей почтового отделения, страстно шептала осчастливленная почтальонша».
***
Тем временем осень, мелькнув подолом пёстрого платья, упорхнула, Бог знает куда.
Но свято место пусто не бывает.
По деревне шагала зима, похрустывая ледком замёрзших лужиц.
- Анжела, я не хочу в своём доме ночевать, –
Андрей зашел к почтальонше вечером, когда на конном дворе уже воцарился покой и порядок. – Можно я у тебя останусь?
Андрюху можно было понять.
На кипенно-белых, накрахмаленных и отутюженных заботливой хозяйкой простынях, ему спалось куда слаще, чем в доме, откуда все его родные отбыли в мир иной. Андрюха не верил в приведения, но всё же оставаться одному в четырёх стенах ему было неприятно.
- На ночь хочешь остаться? Или, может быть, навсегда? – Анжела задала свой вопрос и лукаво прищурила глазки.
- А что, можно навсегда? - сразу понял условия Анжелиной игры на все готовый Козырь.
- А ты женись, тогда можно будет.
- А я женюсь.
- Когда регистрироваться пойдем?
- Завтра?
- Ладно… Завтра в сельсовет зайду… –
Анжела сцепив руки за спиной, звонко щелкнула застёжкой лифчика, приглашая тем самым Андрюху в постель. – Спрошу, когда распишут.
***
Наутро Анжела по многолетней привычке проснулась рано. Через окно, в комнату текла дремотная зимняя темнота. Рядом, в позе эмбриона, заняв добрую треть кровати, легонечко похрапывал Андрюша.
Это было особенное утро в жизни Анжелы. Суббота и воскресенье – пора свободная от почтальонских забот. Обычно выходные Анжела проводила в одиночестве, она вязала крючком под любимые телесериалы, гоняла чаи, а ещё горевала. Печалилась Анжела, разумеется, от своей бабской никому не нужности. Но чудо свершилось. Андрюша спит рядом и даже позвал её замуж.
«Господи, ты услышал мои молитвы, - горячо шепнула Анжела, осеняя себя крестным знаменем. – Благодарю тебя, Господи!».
Особенность наступившего утра заключалась ещё и в том, что Андрюше сегодня тоже не нужно было спешить на работу. Выдался тот редкий случай, когда официальный выходной совпал с его выходным на конном дворе.
«Значит, сегодня мы будет вместе! – радовалась Анжела. – Будем репетировать семейную жизнь».
Облачившись в любимый спортивный костюм василькового цвета, накинув на плечи куртку, Анжела выпорхнула на улицу. От переизбытка счастливых чувств, Анжелина голова шла кругом. Она глотала холодный воздух, с жадностью, с наслаждением. Так радостно, и в то же время спокойно давно уже не стучало ее утомленное девичьей печалью сердце.
Анжела прошагала к сараю по новенькому беленькому снегу, она прихватила в сарае охапку дров, внесла в дом, заложила их в камин. Сухая береста схватилась сразу. Огонь, для аппетита, сперва облизнул паленья оранжевым языком угрожающе алчно, потом – взялся жрать их, хрустя и надрывно вздыхая.
Андрюша открыл глаза.
- Ну, что, невеста, накрывай на стол! – шутя, потребовал законный завтрак Андрей, помятуя о том, кем теперь, ему приходится Анжела, чем окончательно привел ее в чувственный экстаз.
- Как скажешь, жених! – Анжела уже хлопотала у холодильника, выуживая оттуда яйца и кусочек колбаски, чтобы зажарить глазунью. – Умывайся и айда за стол.
Ели с аппетитом, шутя друг над другом, и посмеиваясь.
- А свадьба у нас будет? – спросила хозяюшка.
- Не знаю, - замялся Козырь, - на свадьбу гостей надо звать. А ты меня знаешь… У меня ни друзей, ни родных нет. Кого я на свадьбу позову?
- У тебя даже дальней родни нет?
- Никакой нет. Ни дальней, ни близкой… Правда, есть один человек, о котором я постоянно думаю. Я тебе сейчас кое-что покажу. Я специально с собой взял, – Андрей вышел из –за стола. Снял с гвоздя куртку, висящую в коридорчике. Достал из внутреннего кармана, для надёжности застегнутого на пуговицу, кипу открыток, среди которых лежали две фотографии. Выложил перед Анжелой, на стол. – Вот, смотри...
- Андрюша, кто это? – Анжела с изумлением разглядывала фото, где молодой красавец с локонами её жениха, стоял на арене цирка, держа под уздцы ретивого коня.
- Мне кажется, что это мой отец. Гляди сама, – Андрюха выложил перед Анжелой фото, где тот же самый человек, но явно уже поживший и постаревший, сидел рядом с молодой свеженькой Люськой. – Он здесь рядом с моей матерью. С обратной стороны надпись есть.
Андрей развернул фотоснимок. Там крупным почерком, с витиевато закрученными заглавными буквами был выведен текст.
«Моя родная, нежная Люсенька. Ты уходишь, а я буду медленно угасать. Ты ушла, уйду и я. Я буду ждать тебя на том свете. Прощай. Твой Владимир».
Анжела сидела потрясённая.
- Удивительно всё это… А как же Иван? Ведь Иван тебя растил. Про него в деревне говорят, что он мать твою из ревности, ножом зарезал.
- Видимо не зря ревновал.
- Вот твой отец! – Анжела ткнула пальцем в фотку.
- Думаешь?
- Тут думать нечего. Это видно. Но если все-таки подумать логически… - Анжела от переизбытка чувств вскочила со стула и полезла в буфет за оставшейся после завтрака половинкой батона, отщипнув кусочек, она запихнула его в рот, после чего, жуя и давясь, продолжила речь. – Если подумать логически, то твоя любовь к лошадям передалась тебе по генам. Знаешь, людям много чего передается по генам. Болезни разные могут передаваться. Пороки разные передаются, ну, типа алкоголизма. Но не только плохое по генам передается! Хорошее тоже. А тебе передалась любовь к лошадям. Я-то давно за тобой слежу. Я в тебя ещё в пятом классе влюбилась! И я видела, как ты постоянно на конном дворе ошивался. Просто так что ли?
- А теперь смотри сюда, – Анжела снова впихнула в рот отодранный от батона кусок. – Как ты думаешь, кем был твой отец?
- Циркачом? – Андрей вопросительно уставился в глаза невесты.
- Нет, Андрюша, не циркачом. – Анжела выдержала театральную паузу. – Он был великим циркачом! Иначе откуда это?
Анжела сгребла в кипу, в беспорядке лежащие на столе, рядом с фото, цветные открытки. Смотри, они куплены в разное время, в разных странах, – азартно блестя глазами, сыпала домыслами Анжела. – Значит, твой отец путешествовал по миру. Но он не просто путешествовал. А ездил с цирковыми выступлениями. Он был дрессировщиком коней!
- Правда? – Андрей очарованно смотрел на невесту.
- Чистая правда! – резко кивнула Анжела.
Женщина полезла в книжный шкаф, выволокла оттуда кипу бумажек.
- Вот. Читай. Мне знакомая библиотекарша из райцентра интернетные статейки предложила.
- Статейки?
- Да, всё об ипотерапии.
- Мне?
- Тебе. Возьмешься помогать детёнышу Сагитовых?
- А я могу?
- Одна из основных принципов медицины гласит: не навреди! Вот навредить людям ты точно не сможешь. Сам подумай, можно ли навредить человеку, давая ему погладить котенка? Про дельфинов можно сказать то же самое. Как можно навредить человеку, катая его на лошадке? Никак! А пользу можно принести. И большую… Да и тебе самому польза будет огромная.
- Мне? А мне какая с того польза?
- С точки зрения материальной выгоды, пока что никакой. Но это пока, – Анжела азартно блеснула глазами. – Как ты думаешь, твоему отцу работа с лошадьми приносила пользу?
- Приносила, раз по миру ездил.
- Правильно, приносила. А знаешь почему?
- Почему?
- Потому что он очень любил лошадей. И ты их любишь. И ты сможешь своей любовью к лошадям зарабатывать.
- Так я зарабатываю.
- Узко мыслите, Андрей Козырев! Сам подумай, у нас в Бараке есть приют для больных детишек. Им можно помогать. Освоишь методику по работе с лошадьми, начнёшь практиковать её на местных ребятишках. Нинель Сагитова, заведующая приютом, в твоей работе заинтересована. Я узнавала, её внуку диагноз врачи поставили, синдром Дауна. Она, понятное дело, должна своего внука на ноги поставить. И будет использовать для этого все способы. А иппотерапия – хороший способ помощи больным детям. Сначала, конечно, никакой денежной выгоды у тебя не будет. Но потом, представь, дадим везде объявления, что есть такая услуга, будут приезжать люди со всей страны к тебе лечиться.
Андрей слушал невесту «с открытым ртом».
- Уф-ф-ф, даже жарко стало! – Анжела, как веером, опахнула себя газетным листом, – Так что, думай, Андрей Иваныч. Это дело для тебя. Никто другой его не сделает.
Андрюхе потребовалась передышка.
Он вышел на улицу, взял лопату, расчистил дорожку к хозяйской бане. Баня у Анжелы давно дала явный крен, чувствовалось, что мужской заботы притулившейся развалюхе, точно не хватает. Зато оконный наличник был раскрашен Анжелой в ярко-голубой, небесный цвет, и, как будто, кичился перед Андрюхой, что, о нём-то хозяйка никогда не забывает, что полусгнивший банный сруб – так себе беда, главное, что окно в баньке нарядное и весёлое.
продолжение следует
художник Виктор Низовцев