Скачать статью с Яндекс.Диск в формате docx или pdf.
Во Имя Отца и Сына и Святого Духа!
Некоторые авторы утверждают, что притчи толковать не нужно — или что они вообще не поддаются толкованию[1]. Правда, те же самые авторы потом пишут целые тома, объясняя смысл притч. Юлихер считал, что притчи толковать незачем, потому что язык у них буквальный[2], и читать нужно так, как написано. Однако никакая коммуникация не толкует сама себя, и выводы Юлихера в лучшем случае преувеличены. Авторы, считающие, что притчи истолковать невозможно, иногда называют их «языковыми событиями»[3] или прибегают к современным подходам, ориентированным на читателя. В том, чтобы видеть в притчах языковые события, создающие новые ситуации, есть зерно истины — как и в той мысли, что притчи нельзя сводить к чистому смыслу, что их надо пережить. Нельзя ужимать их до уровня абстрактных принципов, а потом, взяв эти принципы на вооружение, отбросить притчи за ненадобностью. Р. Стайн указывает на то, что у языка кроме референтивного[4] есть еще и волюнтативное[5]/аффективное измерение[6]. Любой язык, включая притчи, нуждается в толковании, и если референтивные аспекты притч и можно объяснить какими-то другими способами, то аффективные аспекты (связанная с эмоциями, настроением и с субъективным опытом каждого человека), хоть они и поддаются описанию, все-таки необходимо прочувствовать[7].
Прежде всего, для успешного толкования нужна готовность слышать и соответственно реагировать на услышанное — о чем и говорится в притче о сеятеле; однако одна готовность услышать еще не гарантирует (объективности) верного понимания. Я первым готов признать, что при толковании притч трудно оставаться объективным: ведь перед нами не изложение фактов, а истории — причем, совсем не обязательно такие, как нам кажется. Каждую необходимо рассматривать на ее собственных условиях, без предвзятых мнений относительно того, какой она должна быть и какова ее функция. Каждая история создает свой мир, и, читая ее, мы на время в него переселяемся. Если привнести в этот мир слишком много себя, мы исказим его, нарушим его внутреннюю архитектуру и тем самым создадим иной мир, непохожий на тот, что описан в притче. Кроме того, в притчах отражаются самые разные грани реальности, а иногда — даже жизнь и биография того, кто их слушает. Возможно, мы узнаем в них ситуации из собственной жизни. Притчи обнажают нашу сущность и одновременно призывают нас окунуться в сюжет, позволить ему увлечь нас за собой (или, при негативном сюжете, наоборот, выбрать другую дорогу). Нам предлагается на время оставить объективность, перестать отстраняться и воплотить замысел притчи в самих себе.
Подчеркнув необходимость слушания, нам необходимо вспомнить тот очевидный факт, что при истолковании притч в силу вступают обычные правила и принципы качественного толкования текста:
- Тщательно проанализируйте каждую притчу. Каким бы самоочевидным это ни казалось, если притча присутствует сразу в нескольких Евангелиях, сделайте сравнительный анализ ее вариантов. Обратите особое внимание на структуру притчи и ход ее мысли. Посмотрите, нет ли симметрии или параллелизма между разными ее частями или другими компонентами.
- Прислушайтесь к притче без предварительных предположений относительно ее формы или значения. Не следует навязывать притче симметрию или заранее считать, что она должна вписываться в ту или иную теорию или нести в себе то или иное богословие.
- Помните, что притчи Иисуса были устными рассказами в преимущественно устной культуре. Большинство из них пересказывались не однократно, в разных контекстах, с небольшими (а иногда не такими ужи небольшими) вариациями. Все это признают, но далеко не все это учитывают. Притчи, по всей видимости, создавались на основе привычных явлений, тем и форматов. Они ходили среди христиан в устной форме и тоже с вариациями. Так что все попытки восстановить изначальную форму той или иной притчи заранее обречены на провал, и объяснять появление синоптических Евангелий одним лишь рабским литературным заимствованием евангелистов друг у друга можно сейчас лишь по неведению[8]. Ну, скажем, вряд ли евангелист Матфей впервые познакомился с притчей о сеятеле, прочитав ее у Марка, — если он вообще пользовался Евангелием от Марка в качестве своего источника.
- Если мы хотим понять замысел Иисуса, нам необходимо попробовать услышать эту притчу так, как слышали ее палестинцы I в[9]. Если в толковании не чувствуется дыхания первого столетия, это толкование просто не может быть верным. Необходимо прислушаться к притче в рамках чужого контекста, с которым мы все же немного знакомы. Мы не можем себя архаизировать, но все-таки можем понять смысл происходящего, если постараемся не забывать особенности библейской культуры. Поэтому при анализе каждой притчи в этой книге будет даваться информация о культурных аспектах, необходимых для ее понимания. Особенно важными в этом смысле являются идеи и образы из Ветхого Завета и иудейской религиозной жизни. Иисус далеко не первым из евреев обратился к притчам. Вполне возможно, Он заимствовал Свои истории из традиционных источников, которые были в ходу у тогдашних проповедников. И хотя раввинскими материалами следует пользоваться с осторожностью, в них содержится немало полезных сведений о еврейской культуре и об искусстве рассказывания притч.
- Обратите внимание, как каждая притча и ее редакторская обработка вписываются в общий план и задачу Евангелия. Для этого надо рассмотреть контекст, в котором рассказывается притча, — правда, не забывая, что во многих случаях изначальный контекст, в котором она прозвучала, не сохранился. Помните, что притчи используются дважды: сначала Иисусом, а затем евангелистами. Это истории, вписанные в более масштабный рассказ; притчи, вплетенные в евангельское повествование. Вместе они создают толковательное поле, в рамках которого и притчи, и Евангелие взаимно проливают свет друг на друга[10]. Притчи удержались в памяти благодаря тому, что помогали людям понять смысл Евангелия Царства. Мы должны читать стереоскопически, вычленяя как замысел Иисуса, так и замысел евангелистов. Эти два замысла не всегда в точности совпадают, но, если они не согласованы или хотя бы не совместимы, у нас нет ни малейшей надежды понять Иисуса.
Вышеперечисленные правила можно применять к любому евангельскому отрывку, однако нам еще важнее перечислить принципы толкования, относящиеся именно к притчам.
- Определите конкретную функцию данной притчи в учении Иисуса. Это самое главное, и здесь следует обратить внимание на несколько моментов. Я еще раз подчеркиваю, что начинать нужно с «учения Иисуса», т. е. с контекста той или иной притчи. Если вырвать притчи из контекста Христова учения, в них можно усмотреть какой угодно смысл — как, собственно, и делают некоторые авторы[11]. И хотя изначальный контекст той или иной притчи не всегда сохранился, общий контекст Христова Евангелия есть у нас всегда. Мне кажется, нам нужно настаивать именно на общем контексте всего учения Христа, а не толковать притчи, исходя из экзистенциальной философии, теории социальной справедливости (как бы сильно ни огорчали нас страдания неимущих), психологии Фрейда или любой другой парадигмы, куда их можно поместить. Значение определяется контекстом – и в конечном итоге только им одним, так как даже сами слова вне контекста обладают лишь потенциальными значениями. Если наша цель – услышать голос Иисуса, никакой другой контекст здесь не подойдет. Если поместить притчи в произвольно выбранную нами парадигму, они сразу изменятся, и мы уже не увидим, какой изначальный замысел вложил в них Иисус. Если мы не можем доверять общему контексту, в котором даны нам притчи, понять их у нас просто не получится (зачем и для чего Господь их говорил).
Мы должны толковать каждую притчу целиком, чтобы понять логику сравнения. Если значение определяет те или иные отношения и наделяет их ценностью[12], то притча дает нам образ, помогающий — а иногда вынуждающий — понять описываемые в ней отношения: отношения Иисуса и Его современников к Богу и Его замыслам. Через них мы понимаем какие-то аспекты нашего собственного отношения к Богу и Его замыслам. Главный вопрос состоит в том, что в притче является действительно важным, а что нет. В них нередко бывает сразу несколько сравнений, сразу несколько кульминаций. Юлихеровские ограничения не срабатывают[13]. Но признание того, что в притче может оказаться сразу несколько значимых признаков, не дает нам права на аллегоризацию. Не надо все время искать аллегорические соответствия. При толковании притчи нам не нужно думать, что символизирует тот или иной образ и сколько здесь прямых соответствий, хотя такие соответствия действительно могут быть. В некоторых случаях (например, в притче о неверном управителе, Лк. 19:1-9) попытки найти прямые соответствия образам привели к настоящей катастрофе[14]. Искать соответствия следует лишь тогда, когда сама притча четко указывает, к чему относится аналогия. Притча отображает реальность лишь отчасти; цель ее — заставить людей задуматься, засомневаться, и для этого она нередко прибегает к помощи гипербол (преувеличений), неожиданных поворотов и неточных соответствий[15]. Та или иная мысль в притче нужна для того, чтобы отобразить богословские принципы, чтобы стимулировать размышление и анализ о себе (кому она направлена). Например, истязатели — это демоны (Мф. 18:34), и как многие думают о Боге, что Он жестокий и жнет там, где не сеял (Мф. 25:24 / Лк. 19:21). Церковь открыта всем и Евангелие для всех и спрос будет со всех, ибо Господь распялся за всех, всех призывает в Царствие Небесное, всем его открыл, можно войти только через Иисуса Христа. Не хочешь исполнять Его волю, значит будешь с демонами мучаться. Воля диавола тебе была поприятнее… — оба эти стиха выступают в роли гиперболических предостережений. Иногда соответствие между притчей и реальностью оказывается весьма неровным как у Иисуса, так и у раввинов. Иногда реальность прячется за сюжетом, а иногда словно выступает на первый план, заслоняя собой притчу. Такого разнообразия следует ожидать. Иногда соответствия выстраиваются очень четко и точно, а иногда, напротив, помогают завуалировать смысл, пока мы не окажемся нос к носу с истиной. В притче, которую рассказал Давиду Нафан, богач, бедняк и овечка соответствуют Давиду, Урии и Вирсавии, но в действительности погибает не Вирсавия, а Урия[16].
В аналогиях соответствия присутствуют по необходимости, но понимание притчи обычно возникает не из вычисления этих соответствий, а благодаря очевидным данностям сравнения или внезапному прозрению в конце (например, после слов Нафана: «Ты этот человек!»). Чем больше времени вы потратите на выискивание аналогий, тем больше вероятность, что вы упустите главное значение и силу притчи. Сила притчи проявляется в тот момент, когда очевидные данности аналогии или внезапное озарение по поводу этой аналогии помогает нам перенести ее смысл на себя. В такие моменты все соответствия неожиданно становятся понятными. Давид не пытался вычислить все соответствия в притче Нафана, пока пророк не ошеломил его истиной. То же самое можно сказать и о притчах, которые не носят судебный характер и не имеют явных пояснений.
Соответствия в притчах, конечно, есть, но ими дело не кончается. Там есть и другие смыслосодержащие аспекты, даже если они «ничего не обозначают». Например, свиньи в притче о блудном сыне не являются отражением какого-то «факта», но появляются для того, чтобы передать всю глубину падения несчастного юноши. Некоторые аспекты притчи, благодаря общим метафорическим ассоциациям, могут либо прояснять ее смысл, либо затемнять его, в зависимости от цели рассказа. Притчи о винограднике всегда настраивают нас на то, что речь пойдет о Боге и Божьем народе, но порой заканчиваются самым неожиданным образом.
Джон Сайдер справедливо отмечает, что умение видеть символическую значимость притчи — это настоящий дар, выходящий за пределы всех принципов и правил, но все же предлагает ряд критериев, которые помогут нам верно определить уровень значимости тех или иных аспектов притчи. Правда, в большинстве случаев эти критерии подходят лишь для анализа повествовательных притч с двойным иносказанием и не срабатывают при толковании подобий, вопросительных притч и притч с одинарным иносказанием.
Джон Сайдер выделяет следующие критерии[17]:
Критерий пропорциональности:
чем более центральным в общем и целом является тот или иной аспект притчи, тем выше вероятность, что он носит символический характер; второстепенные образы и аспекты редко бывают символами.
Критерий сходства:
если критерий несходства выделяет те моменты, которые встречаются только у Иисуса, то критерий сходства, напротив, делает упор на те символические аспекты, которые настолько характерны для Его учения, что их весьма трудно отрицать.
Критерий необходимости:
является ли тот или иной аспект сюжетообразующим или составляет всего лишь часть общей «обстановки»? Или он настолько уникален или необычен, что, скорее всего, несет в себе (главное) символическое значение?
Критерий аналогии:
знание одной части аналогии проливает свет на другие ее элементы. Если притча о званом ужине несет в себе эсхатологическое значение (страшного суда), то внутренняя связность образа проливает свет на то, кого символизируют герои этой истории.
Я хочу лишь предупредить, что все эти критерии требуют осторожности, так как ими легко злоупотребить. Чтобы понять логику, механизм действия той или иной аналогии, мало четких формул или правил. Здесь необходимы интуиция и мудрость, чтобы увидеть, как в данной ситуации функционирует язык, т. е. как слова передают значение тех отношений, о которых идет речь. Я не согласен с К. Бломбергом, что в притче на каждого героя приходится по одной истине[18]; скорее, мы должны дать притче свободу действовать в соответствии со своей функцией и контекстом и содержать в себе столько истин, сколько ей заблагорассудится.
Перед нами снова и снова будет возникать вопрос о том, в какой степени та или иная притча обладает метафорическим значением. Главное здесь — уметь вовремя остановиться. Как и в случае с метафорой, при толковании притчи нам нужно понимать пределы — и значимость — аналогии. Говоря о метафоре, Уэнделл Берри отмечает: «Уместность метафоры зависит от того, насколько мы осознаем ее пределы… Когда метафора приравнивает образ к реальности, это признак контроля; …»[19]. То же самое можно сказать о притчах, но теологи нередко хотят видеть в них богословские тождества, полно и с абсолютной точностью отражающие теологическую реальность. Это значит, что снова и снова мы заставляем притчи доказывать те идеи, к которым они не имеют никакого отношения, — или критикуем их за то, что они не имеют к этим идеям никакого отношения. Но ни одна притча не способна делать все сразу; она не способна даже полностью осветить ту или иную тему. Такая неспособность осознать ограниченность аналогии неизменно ведет к искаженному пониманию ее смысла. Притчи не ставят знаков равенства между своими образами и стоящей за ними реальностью. Они лишь частично пересекаются с теми истинами, которые пытаются раскрыть.
Мы должны помнить как о силе, так и об ограниченности метафор и притч[20]. Метафоры дают нам образы, которые не поддаются абстрактным описаниям. Благодаря своей силе, они часто употребляются в качестве гипербол. Метафора вовсе не призывает нас искать все возможные значения, которые могут в ней заключаться (что многие пытались сделать, например, с фразой: «Вы — соль земли»). Метафора предлагает нам увидеть ее значение в контексте тех отношений, в которых она находится. Иногда притчи целиком построены на центральном метафорическом образе, например, на образе отношений господина и раба. Иногда метафора (оказывается на периферии и) употребляется скорее ради эффекта, нежели для передачи конкретной богословской информации. Например, не следует приходить к выводу, что в Царстве Божьем христиан действительно будут ставить над городами (Лк. 19:17 и 19) или что Бог собирается рассекать людей надвое (Мф. 24:51/Лк. 12:46). Глагол значит отделять тело от души.
Чтобы определить функцию притчи, необходимо также осознать, что вводные фразы типа «Царство Божие подобно человеку» (женщине, семени и т. п.) сравнивают Царство не с конкретными героями или предметами, а со всем повествованием в целом. Иными словами, Царство сравнивается не с самим горчичным зерном, а с тем, что происходит, когда это «малейшее из всех семян» попадает в землю и вырастает в огромное дерево. Мы постоянно видим, что сравнение проводится со всей историей в целом, а не только с первым упомянутым в ней предметом[21].
Короче говоря, какие-то притчи доносят до слушателей одну мысль, а другие — несколько, так что голыми формулами в толковании притч — как, собственно, и в исследовании всего Писания — просто не обойдешься. Мы должны выделить из контекста значение имеющейся аналогии.
- Толкуйте то, что в притче есть, а не то, чего в ней нет. Любые попытки истолковать притчу на основании того, что в ней не сказано, почти наверняка приведут к ошибке. Во всех притчах, как и в любых других письменных документах, есть пропуски, т. е. места, где автор считает возможным упустить какие-то подробности без ущерба для понимания. Чем больше мы сосредоточиваемся на таких пробелах, не имея никаких оснований считать, что автор, выпуская ту или иную деталь, пытался подвести нас к какому-то выводу, тем больше вероятность, что наше толкование будет неверным. Обратите внимание на пробел между Лк. 15:21 и 22. Отец выбежал из дома навстречу сыну, а потом, выслушав его, дал приказ слугам. Где были эти слуги? Выбежали ли они из дома вместе со своим господином? Или отец вернулся с сыном в дом и только после этого отдал им приказание? С точки зрения рассказчика, это совершенно неважно, и придавая значение подобным деталям, мы только проявляем излишнюю педантичность и лишаем притчу драматизма. Самое главное — это встреча отца с сыном и его приказ устроить пиршество.
- Не подменяйте внутреннее время притчи реальным временем. Повествовательное время притчи не соответствует хронологии реального времени, и попытки их совместить почти наверняка приведут к искажениям. Взгляните, к примеру, на притчи о брачном пире в Мф. 22:1-14 или о званом ужине в Лк. 14:15-24. В первом случае время растянуто так, что в середине пиршества происходит целая война, но при этом пир все равно продолжается, и даже еда, по всей видимости, не успевает остыть. Во втором случае время, наоборот, урезано, и мы лишь предполагаем, что раб вышел, выполнил порученное и вернулся. Попытки наложить реальную хронологию служения Иисуса или миссии церкви на сюжет любой из этих притч ни к чему хорошему не приведут, как и выводы о том, что бедных приглашают лишь после того, как все богатые отказались прийти[22]. Кроме того, «логического времени», продолжающегося после завершения притчи, просто не существует. Таким образом, вопросы о событиях за пределами притчи (например, о том, что сделал купец после того, как продал все свое имущество и купил жемчужину[23]) разрушают ткань притчи и выказывают непонимание самой сущности притч и аналогий.
- Обращайте особое внимание на правило концевого ударения. В некоторых притчах важные мысли встречаются на протяжении всего рассказа, например, в притчах о сеятеле и злых виноградарях. Однако даже там самое важное приходится на конец. Некоторые притчи такие короткие, что о правиле концевого ударения говорить просто бессмысленно, но о нем все-таки полезно помнить в качестве общего принципа. В большинстве притч именно концовка является решающим моментом, обнажающим суть замысла.
- Обращайте внимание на те моменты, где притчи Иисуса перекликаются с Его учением в других местах. Это важное правило является лишь одной из разновидностей принципа множественного подтверждения и последовательности, но оно поможет нам избежать ошибок в толковании. Если вы не можете подтвердить учение, которое, как вам кажется, содержится в той или иной притче, из других, не иносказательных, мест в Евангелиях, то, скорее всего, ваша интерпретация ошибочна[24]. Некоторых аспектов учения Иисуса в притчах нет. Например, в притчах ничего не говорится ни о соблюдении субботы, ни о законах, связанных с едой, ни о чудесах, ни об изгнании бесов (если их нет в Евангелии, это еще не значит, что их не было сказано вовсе) — что Его ученики вполне могли бы ожидать[25] — ни о Кресте (хотя намек на него очевиден в притче о злых виноградарях), ни о воскресении. Они ничего не говорят о Христовом призыве не мстить, о разводе, о клятвах (по крайней мере, прямо), но в то же самое время все темы, отраженные в притчах, так или иначе встречаются в других, не иносказательных, местах Евангелий.
- Определите богословскую цель и значимость притчи. Я вовсе не имею в виду, что притчу или метафору можно свести к обычному утверждению, не утратив при этом когнитивного содержания или аффективной силы. Однако я хочу подчеркнуть, что одно и то же учение можно представить в разных форматах, и притчи никогда не рассказываются ради них самих. Они предназначены для того, чтобы научить и убедить человека в иной, куда более важной реальности. Они указывают на некую стоящую за ними действительность и не принесут нам никакой пользы, пока мы не определим, на что именно они указывают, чему учат и что нам со всем этим делать. Некоторые авторы пытаются отрицать их референтивный характер[26]; другие ограничивают их богословское значение, порой даже прямо утверждая, что мы не можем извлекать из притч теологические принципы[27]. Если воспринимать подобные заявления всерьез и доводить их до логического конца, ситуация получится просто невыносимая. Притчи являются совсем иным богословским инструментом, нежели аргументы Павла в Послании к Римлянам, но их теологическая значимость от этого не уменьшается. Без них наше богословие было бы не таким богатым. Я уже доказывал, что притчи нельзя рассматривать как прямые механические соответствия теологическим истинам. Они словно зеркало отражают реальность — причем под самыми разными углами — нередко для того, чтобы повергнуть слушателей в шок и вызывать у них ответную реакцию. Так, жесткость некоторых притч о судебных разбирательствах (например, Мф. 18:34 или 24:51) оскорбляет и беспокоит многих читателей, но ведь эти притчи не являются точным изображением того, что будет. Они предупреждают нас о том, что однажды суд непременно состоится — и причем очень серьезный. Притчи Иисуса не содержат в себе все христианское богословие; христианского богословия просто не могло бы быть без Креста и воскресения. Однако они позволяют нам довольно ярко и убедительно представить себе, как и что Иисус говорил о Божьем Царстве, как Он понимал Бога и к какой жизни призывал Своих учеников, живущих будь то в первом или в двадцать первом веке. Богословие этих историй заслуживает того, чтобы мы постарались его понять. Одно дело — спрашивать, что обозначает тот или иной образ притчи (словно мы собираемся превратить ее в аллегорию), и совсем другое — пытаться понять, что эти образы значили для рассказчика. Например, дальняя страна или некоторые другие подробности в притче о блудном сыне не несут в себе символического значения, но они все равно важны при описании богословских вопросов, которым посвящена притча. Нет формулы, позволяющей нам однозначно определить, какие элементы обладают теологическим значением, а какие нет. Это придется выяснять по мере изучения каждой притчи в целом в контексте всего учения Христа.
o Источник: Снодграсс, Кляйн. Притчи Иисуса: Полный путеводитель по притчам Иисуса Христа: Перевод с английского — 2-е издание — СПб : Мирт, 2017. — C. 60 – C. 71 [926 c.]
Скачать статью с Яндекс.Диск в формате docx или pdf.
[1] Robert H. Stein, "The Genre of the Parables" in The Challenge ofJesus' Par- ables (ed. Richard N. Longenecker; Grand Rapids: Eerdmans, 2000), pp. 30-50, здесь pp. 32-38.
[2] Eigentlich (немецкий: «собственный», «подлинный»), если так можно перевести это слово. Смотреть примечание 15 выше и A. Jülicher, Die Gleichnisreden Jesu, 1:49, 52 и далее. О сравнениях и притчах, не нуждающихся в толковании: 1:56-57, 66-68, 76, 81, 106.
[3] Для более глубокого понимания «языкового события» Robert W. Funk, Language, Hermeneutic, and Word of God, pp. 20-71; Ernst Fuchs, Studies of the Historical Jesus (trans. Andrew Scobie; SBT 42; Naperville, III.: Allenson, 1964), pp. 207-228; Anthony Thiselton, "The Parables as Language-Event; Some Comments on Fuchs's Hermeneutics in the Light of Linguistic Philosophy", SJT 23 (1970): 437-468.
[4] Референтивная (коммуникативная) функция — функция, соотносимая с предметом, о котором идёт речь. Эта функция завязана с отношением сообщения к адресату или контексту.
[5] Волюнтативная функция относится к воздействию на волеизъявление и сознание слушателя или читателя. Источник: Школа английского языка Skyeng: https://skyeng.ru/articles/vse-o-stilyah-v-anglijskom-yazyke/
[6] Аффективное измерение человека — это сфера жизни людей, связанная с эмоциями, настроением и, в целом, с субъективным опытом каждого человека. \\ R. Stein, "The Genre of the Parables", pp, 36-37.
[7] Многие ученые справедливо настаивают, что притчи следует толковать. Scott, Hear Then the Parable, p. 177; Boucher, The Mysterious Parable, p. 17; Gerhardsson, "The Narrative Meshalim", p. 356.
[8] James D. G. Dunn, "Altering the Default Setting: Re-Envisaging the Early Transmission of the Jesus Tradition", NTS49 (2003): 139-175; and his Jesus Remembered, vol. 1 of Christianityin the Making (Grand Rapids: Eerdmans, 2003), особенно pp. 210-254. Данн попытался изменить стандартную практику, чтобы отдать должное устному характеру учения Иисуса, но при анализе отдельных притч он слишком часто прибегает к литературной модели. Terence C. Mournet, Oral Tradition and Literary Dependency (WUNT 2, 195; Tübingen: Mohr-Siebeck, 2005).
[9] Эту мысль особенно подчеркивает Линнеманн (Linnemann, Parables of Jesus, pp. 33-35), хотя она и отрицает, что конкретный контекст притч имеет какое-либо значение, pp. 43-44.
[10] Stephen I, Wright, The Voice of Jesus: Studies in the Interpretation of Six Gospel Parables (Cumbria, U.K.: Paternoster, 2000), pp. 31-32. Автор считает притчи Иисуса метонимиями, говоря, что каждая из них посвящена какому-то из аспектов Евангелия. Он разъясняет взаимодействие между притчей и повествованием, но мне кажется, что метонимия не является адекватным описанием притчи.
[11] Извлечение притч из их конкретного контекста и общего контекста учения Иисуса лежит в основе поливалентного подхода Мэри Энн Толберт. Mary Ann Tolbert, Perspectives on the Parables: An Approach to Multiple Interpretations (Philadelphia: Fortress, 1979). Ее определение контекста (pp. 51-62) многое объясняет. Она признает, что чем больше контекста, тем меньше свободы толкования, однако евангельские контексты часто кажутся ей двусмысленными или неуместными. Это, конечно, зависит от того, как читать тексты. Герхардссон, напротив, настаивает на сохранении евангельских контекстов. Gerhardsson, "If We Do Not Cut the Parables Out of Their Frames". Сам термин «поливалентный» также остается двусмысленным. Некоторые, подобно Толберту, используют его для обозначения того, как современные толкователи «эксплуатируют» поливалентность притч, чтобы найти в древнем Писании решения современных проблем. Это все равно, что возвратиться к аллегоризации, характерной для первой церкви. Смотреть мою статью From Allegorizing to Allegorizing", pp. 3-29. Другие (например, Бломберг), говоря о «поливалентности», имеют в виду множественные точки зрения внутри притчи, а не попытки найти в притчах новые значения, помещая их в новые контексты. C. Blomberg, "Poetic Fiction, Subversive Speech, and Proportional Analogy in the Parables", HBT18 (1996): 115-132, здесь p.123.
[12] K. Snodgrass, "Reading to Hear: A Hermeneutics of Hearing".
[13] Линнеманн утверждает, что такая кульминация одна, но затем говорит о существовании множественных соответствий (Linnemann, Parables ofJesus, pp. 24, 26). Сайдер также недоволен тем, что Иеремиас находит в притче о растущем семени восемь соответствий, хотя сам Иеремиас утверждает, что соответствие только одно (Sider, Interpreting the Parables, pp. 60-62).
[14] Смит утверждал, что богач — это сатана, а слуга — каждый человек! Morton Smith, Tannaitic Parallels to the Gospels (JBLMS 6; Philadelphia: Society of Biblical Literature, 1951), p. 140.
[15] Например, в Мидраше Танхума (Ки тиса 9:15) есть история о женщине и девочке-сироте, которые в действительности соответствуют Моисею и Иисусу Навину!
[16] Аналогии не являются точными, метафоры редко бывают точными или «правильными». В Ис. 60:16 обещано, что Израиль будет насыщаться молоком народов и сосать царские груди (!), а в стихах 19-20 говорится, что солнце уже не будет служить светом дневным и уже не зайдет. Потому что в Царствии Небесном Бог является источником света (миру ангелов).Христос есть солнце правды навеки!
[17] Sider, Interpreting the Parables, pp. 238-241
[18] C. Blomberg, Interpreting the Parables, p. 163. Левит и священник не являются двумя отдельными «уроками» в притче о добром самарянине, и, если быть справедливым, Бломберг не называет их отдельными центральными персонажами. В притче о немилосердном заимодавце три главных героя, но «уроков» в ней гораздо больше, а некоторые второстепенные герои вообще не несут никакой значимости.
[19] Wendell Berry, Life Is a Miracle: An Essay against Modern Superstition (Washington, D.C.: Counterpoint, 2000), p. 46. Эта тема не нова. Ориген, Толкование на Евангелие от Матфея 10.11:
«…так помните вместе со мною и то, что в случае подобий в Евангелии, когда Царство Небесное с чем-нибудь сравнивается, сравнение это не распространяется на все черты того, чему уподобляется Царство, а только на те, которые нужны для данного сравнения».
[20] Либенберг (Liebenberg, The Language ofthe Kingdom and Jesus, p. 158) очень справедливо отмечает, что притчи редко бывают простыми метафорами и чаще образуют метафоры довольно сложные, так что необходимо помнить как о новых создаваемых ими метафорах, так и традиционных метафорах, о которых они напоминают. Тем самым он отрицает различие между единственной точкой сравнения и аллегоризацией и отмечает, что одни притчи отражают лишь один аспект Царства, другие могут одновременно отражать сразу несколько его аспектов, а третьи могут иметь «Царство» только в качестве названия, указывающего на то, что историю следует толковать метафорически, хотя конкретного указания на Царство в ней нет. Нередко утверждения о метафоре оказываются преувеличенными. Более подробный анализ метафор Liebenburg, The Language ofthe Kingdom and Jesus, pp. 48-166; Paul Ricoeur, The Rule of Metaphor: Multi-Disciplinary Studies of the Creation of Meaning in Language (Toronto: University of Toronto Press, 1977); Janet Martin Soskice, Metaphor and Religious Language (Oxford: Clarendon Press, 1985); Mogens Stiller Kjargaard, Metaphor and Parable: A Systematic Analysis ofthe Specific Structure and Cognitive Function ofthe Synoptic Similes and Parables Qua Metaphors (Acta theologica Danica 20; Leiden: Brill, 1986); Peter W. Macky, The Centrality ofMetaphors to Biblical Thought (Lewiston, N.Y.: Mellen, 1990).
[21] Ricoeur, "Biblical Hermeneutics", pp. 97-98.
[22] C. 483 – 486.
[23] Смотреть ниже, C. 389 и C. 398.
[24] О принципе верификации на основании не иносказательного учения Dodd, The Parables ofthe Kingdom, p. 32; George Eldon Ladd, The Presence ofthe Future (Grand Rapids: Eerdmans, 1974), p. 190. Уже один этот принцип ставит под сомнение целый ряд книг о притчах.
[25] Кроме толкования притчи о сеятеле.
[26] Значение слова «реферативный» — излагающий содержание чего-либо в сжатом виде. Источник (печатная версия): Словарь русского языка: В 4-х томах / РАН, Ин-т лингвистич. исследований; Под редакцией А. П. Евгеньевой. — 4-е издание, стер. — Москва : Русский язык; Полиграфресурсы, 1999; (электронная версия): Фундаментальная электронная библиотека
[27] Шарлеманн М. Л. утверждал (М. L. Scharlemann, Proclaiming the Parables [St. Louis: Concordia, 1963], p. 30): «Наконец, нам нужно помнить, что притчи нельзя использовать для выстраивания теологических аргументов», — отсылая читателя к принципу Theologia parabolica non est theologia argumentativa («Богословие притч не является основой для выведения богословских доктрин»). У этого утверждения долгая история. Richard Chenevix Trench, Notes on the Parables ofOur Lord (9th ed.; London: Macmillan, 1864), pp. 39-46, где сказано, что притчи не могут быть первоисточниками и основаниями доктрины, и им позволено быть внешней, декоративной отделкой доказательства, но не самой его структурой. Подобные заявления значительно и несправедливо урезают значимость притч. Притчи вполне могут быть отправной точкой богословского принципа, даже если мы все равно настаиваем на том, что их учение необходимо подтверждать материалом, выраженным в неиносказательной форме.
Ещё статьи:
Божественная литургия и её аспекты (Кашкин Алексей Сергеевич)
Литургия — важнейшее христианское богослужение. Как мы уже неоднократно замечали, литургия выделяется среди служб суточного круга своей важностью, она может быть названа богослужением по преимуществу, самой священной и
таинственной службой. Если Пасха является «праздником праздников», то литургия по аналогии называется «Таинством таинств». Если вспомнить, что этимологически термин «святой» означает «выделенный, отделенный», то литургия как особое богослужение может быть названа «самой священной», «святейшей» службой.
Еще одна исключительная особенность литургии — необходимость подготовки к участию в этом Таинстве. Все службы суточного круга не требуют ни от священнослужителей, ни от мирян особого приготовления, но в то же время эти службы подготавливают верных к литургии. Кроме того, для полноценного участия в литургии (то есть для причащения Тела и Крови Христа, так как именно это является целью литургии) требуется прочитать правило ко Святому Причащению. Наконец, церковные каноны содержат еще ряд требований для духовенства, относящихся только к служению литургии (и ни к одной другой службе): телесная и нравственная чистота, [читать далее]
Введение в Новый Завет (Юрген Ролофф)
- Новый Завет представляет собой собрание из двадцати семи раннехристианских Писаний различного характера. Они возникли все в период между 50-м и (приблизительно) 130гг., то есть в течение примерно восьмидесяти лет. Эти Писания не задумывались как части одного произведения. Их единство создается убеждением ранней Церкви в том, что они представляют собой главнейшие свидетельства об основах веры в Иисуса из Назарета как Христа. Это собрание называется канон (греч. «масштаб, мерка, правило [веры]»). К концу II в. канон обрел постепенно ясные очертания. Но он не был продуктом какого-либо официального акта, принятого Церковью. Содержащиеся в нем произведения уже задолго до этого времени, в течение десятков лет использовались в различных [читать далее]