Итак, сегодня у меня было желание очередной обзор поэтов посвятить Михаилу Гронасу... Но это было бы слишком очевидно. Поэтому герой сегодняшней заметки - Алексей Порвин.
Так, наверное, можно написать про каждого поэта, но Порвин - мастер наблюдения за миром (в этом он родственен Василию Бородину). Притом в этих наблюдениях лирическое "я", да и вообще любые субъекты-олицетворения настолько умаляются, что становятся невидимыми, растворяются.
Точно также растворяются и "большие смыслы", которых ожидаешь от стихотворений такого рода: чисто с формальной точки зрения от таких выверенных ритмики, строфики и мотивов можно было бы ожидать мудрости или чего-то такого, но на полароидных снимках стихов проявляются совсем другие вещи.
Это разговор из глубины кокона вещей и явлений (замечательная метафора Григория Дашевского из предисловия к одной из подборок), разговор не то с самим собой (но не гронасовское бормотание), не то с миром и почти никогда с читателем. Однако в читателя летят повелительные наклонения (об этом хорошо написал Олег Юрьев) - и это роднит поэтику Порвина с целым спектром поэтов разных эпох.
* * *
Против часовой вывинчивает свет
зрелость, став повыше на низкий табурет,
будто в детстве, чтобы прочитать стишок
папе — он с работы подвыпивший пришел.
Оборот спиральный, взгляд под потолок —
там в углу двукрылый на мысль твою прилег,
стережет движенье по одной оси.
Вот тебе печенье. Не хныкай, не проси.
Оттолкнешь опору, воздуху отдав
воздух, и в полете отец подхватит — «да»
вряд ли прозвучит — отцовская рука
свет вернет на место, ввернет его пока.
* * *
Грибник окликнет пару гласных,
а если обернутся они
на призыв такой, то устремятся,
спотыкаясь о вечерние пни.
Как убедить родные буквы
в твоих словах – остаться навек,
если тот плутающий схватился
за открытый звук, понятный траве?
Пускай звучание поможет –
и человек сквозь чащу пройдёт
к дальнему прибрежному просвету
(а кого ещё так долго зовёт?)
А после – гласные вернутся
к тебе: так бесконечен возврат
от спасённых человеков – к слову;
… а иная вечность будет навряд.
***
Едва живых из-под развалин
извлечь, не смотреть на вспорхнувший
гербовый оттиск, утомлённый долгой
загрудинной тюрьмой.
За полусвет объёмный
взимается остаток смысла;
спадая прямо в пламя,
листва шуршит родному языку не смей.
Скрежещет ложкой долгий голод
в ночи, преломлённой молчаньем,
лезвия входят в полусумрак хлебный,
тишину потроша.
Звезду хватает с неба,
лежащего в солдатском супе
так плоско и округло,
что поминается монетная душа.
