Блок и Городецкий, Гумилев и Городецкий, Есенин и Городецкий… Как правило, именно в таком контексте вспоминают о поэте Сергее Городецком - добросердечный, вдохновлённый, увлекающийся, несомненно, талантливый, но всегда на вторых ролях, на обочине, в тени великих. Незаслуженно забытый…
Поэт, прозаик, драматург и критик Сергей Митрофанович Городецкий родился в Санкт-Петербурге. Его отец, дворянин, действительный статский советник Митрофан Иванович - настоящий русский интеллигент, писатель-этнограф, знаток живописи и археологии. Мать в юности была знакома с Иваном Тургеневым, сама увлекалась литературой и исподволь прививала детям любовь к поэзии, к творчеству Пушкина, Кольцова и Никитина, обучала истории искусств и иностранным языкам. В родительском доме Сергей сызмальства видел самых известных литераторов и художников, и всю жизнь хранил как особую ценность книгу Лескова «Левша», подаренную ему автором.
Настоящая беда постигла семейство, когда умер отец - ему было всего сорок семь лет. Со столичной жизнью пришлось проститься, матушка привезла своих пятерых детей на родину, в Орёл, где прилежный ученик шестого класса гимназии Серёжа Городецкий был вынужден давать частные уроки, чтобы помочь семье.
«Стихи я бормотал с детства, записывать стал девяти лет, после семейной катастрофы – смерти отца».
В 1902 году Городецкий поступил на историко-филологический факультет Петербургского университета, с увлечением погрузился в изучение истории искусств, философии, русского фольклора и русской литературы. На лекциях по сербскому языку профессора Лаврова Сергей познакомился с Александром Блоком - именно он разглядел в юношеских лирических строках Городецкого истинный талант стихотворца и даже опубликовал в своей статье «Краски и слова» стихотворение молодого поэта, показавшееся ему «совершенным по красочности и конкретности словаря»:
Не воздух, а золото,
Жидкое золото
Пролито в мир.
Скован без молота,
Жидкого золота
Не движется мир.
Высокое озеро,
Синее озеро,
Молча лежит.
Зелено-косматое,
Спячкой измятое,
В воду глядит.
Белые волосы,
Длинные волосы
Небо прядет.
Небо без голоса,
Звонкого голоса.
Молча прядет.
Впоследствии Городецкий вспоминал: «Такого прямого и нежного толчка к развитию и творчеству, как от косноязычных реплик Блока, я никогда не имел, даже от самых признанных критиков».
Сергей Городецкий быстро стал своим в кругу символистов, и, хотя творчество молодого поэта явно перекликалось с творчеством Вячеслава Иванова, Александра Блока и Константина Бальмонта, его основным увлечением стал фольклор и народные обрядовые традиции:
«Летом я поехал на «кондиции» (уроки) в усадьбу тогдашней Псковской губернии. Всё свободное время я проводил в народе, на свадьбах и похоронах, в хороводах, в играх детей. Увлекаясь фольклором ещё в университете, я жадно впитывал язык, синтаксис и мелодии народных песен».
Итогом таких изысканий стал его самый известный сборник стихов «Ярь» с обложкой, нарисованной Николаем Рерихом.
Лес угрюмый. Вечереет.
Ходит ветер лютым зверем.
На пригорке под осиной
Притаился красный терем.
Едет витязь. Ищет доли.
Белый конь ведет, как хочет.
Смотрят ветки, нагибаясь.
Ветер плачет и хохочет.
Красный терем, красный терем.
Конь недвижим. Витязь входит.
“Кто здесь?” Тихо. “Кто тут?”
Вечер тени в лес заводит…
«Прекрасное старое слово войдет снова в русский язык вместе с этой книгой. Редко можно встретить более полное и более согласное слияние имени с содержанием», - восторгался Максимилиан Волошин.
К сожалению, превзойти самого себя Городецкому не удалось: последующие стихотворные сборники «Перун» и «Дикая воля» не впечатлили ни литературных критиков, ни поклонников поэта.
Но вездесущий и неунывающий Сергей Городецкий вовсе не расстроен: в 1911 году вместе с Николаем Гумилевым он организовывает знаменитое объединение «Цех поэтов», лично прописывает идеологию акмеизма. В статье «Поэт и национальность» Городецкий упрекает своих бывших соратников-символистов в оторванности от народа, излишней изысканности, не отвечающей реалиям времени. Поэт должен отражать существующий, осязаемый мир, а не постигать несуществующие тайны мироздания - время от времени в русской литературе возникают прямо противоположные манифесты и течения, так уж она устроена.
Много лет спустя Городецкий признается: «Нам казалось, что мы противостоим символизму. Но действительность мы видели на поверхности жизни, в любовании мёртвыми вещами и на деле оказались лишь привеском к символизму и были столь же далеки “от живой жизни, от народа”».
… Иногда становится интересно - как выглядела бы наша литература, если бы российская история свернула в другое русло - без войны и революционных потрясений. Процветающая страна с развитой экономикой, завершенная Столыпинская реформа, народное благоденствие. Чудес не бывает…
Началась Первая Мировая война. До Петрограда пока доносится лишь её эхо, и именно в эти дни относительного спокойствия произошла встреча Сергея Городецкого с 19-летним Есениным. Юноша появился на пороге квартиры модного столичного стихотворца, «воспринимавшимся Гумилёвым как равный, а Блоком — как достойный», принёс записку от Блока с просьбой помочь начинающему крестьянскому поэту. Городецкий пришёл в полный восторг и от стихов Есенина и от рязанских частушек, лихо исполненных под тальянку.
Сам Городецкий признавался: «Факт появления Есенина был осуществлением долгожданного чуда. Стихи он принес завязанными в деревенский платок. С первых же строк мне было ясно, какая радость пришла в русскую поэзию».
Городецкий сразу же дал Есенину рекомендательные письма в редакции нескольких петроградских издательств («Приласкайте талант. В кармане у него рубль, а в душе богатство…») и принял самое деятельное участие в судьбе целой группы крестьянских поэтов - Николая Клюева, Сергея Клычкова, Александра Ширяевца, Петра Орешина, Василия Наседкина. Стоит заметить, что невоздержанный на язык Есенин ни разу не сказал о Городецком ни одного скверного слова, искренне любил и почитал своего старшего коллегу. Сергей Митрофанович открыл дорогу Есенину и десять лет спустя проводил его в последний путь:
Ты жаждешь новой жертвы в гости,
В проклятый номер Англетер.
Ты бьёшь ночной метелью в окна
И в форточку с Невы свистишь,
Чтобы поэт скорее грохнул
В свою верёвочную тишь…
Корреспондент газеты на Кавказском фронте, санитар в госпитале для тифозных больных в Персии, редактор Тифлисского литературного журнала, руководитель агитационного отдела РОСТА, руководитель литчастью Театра революции, создатель самых известных оперных либретто, переводчик, преподаватель Литературного института им. Горького - Сергей Митрофанович Городецкий прожил долгую насыщенную событиями жизнь, писал приветствия космонавтам и партийным съездам, кантаты о партии и стихи о дружбе народов. Бывший дворянин, оставшийся в Советской России, ни разу не попавший в жернова гонений и репрессий, многое сделал для национальной литературы. Похоже на торжественный некролог, не правда ли? А вот что написал о поэте Захар Прилепин:
«Городецкий что-то воспринял на слух, но едва ли глубоко осознал. Явление его было неожиданным, взлёт — стремительным, но краткосрочным, а слава — мимолётной, почти случайной».
Возможно, в этих словах и есть доля правды, но без поэзии Сергея Городецкого и Серебряный век прозвучал бы иначе - без его вечной юности и лучезарной весны.
Письмо с фронта
Прости меня, когда я грешен,
Когда преступен пред тобой,
Утешь, когда я безутешен,
Согрей улыбкой молодой.
О счастье пой, когда служу я
Твоей волшебной красоте.
В раю кружись со мной, ликуя,
И бедствуй вместе в нищете.
Делись со мной огнем и кровью,
Мечтой, и горем, и трудом.
Одной мы скованы любовью
И под одним крестом идем.
Одна звезда над нами светит,
И наши сплетены пути.
Одной тебе на целом свете
Могу я вымолвить: «Прости!»
Нищая
Нищая Тульской губернии
Встретилась мне на пути.
Инея белые тернии
Тщились венок ей сплести.
День был морозный и ветреный,
Плакал ребенок навзрыд,
В этой метелице мертвенной
Старою свиткой укрыт.
Молвил я: «Бедная, бедная!
Что ж, приими мой пятак!»
Даль расступилась бесследная,
Канула нищая в мрак.
Гнется дорога горбатая.
В мире подветренном дрожь.
Что же ты, Тула богатая,
Зря самовары куешь?
Что же ты, Русь нерадивая,
Вьюгам бросаешь детей?
Ласка твоя прозорливая
Сгинула где без вестей?
Или сама ты заброшена
В тьму, маету, нищету?
Горе незвано, непрошено,
Треплет твою красоту?
Ну-ка, вздохни по-старинному,
Злую помеху свали,
Чтобы опять по-былинному
Силы твои расцвели!
Молодёжи
Теплый запах левкоя,
Тишина и луна,
Но отрада покоя
Нам еще не дана.
Жизнь безудержно мчится
Средь затиший и бурь,
Юным счастьем лучится
И зовет на борьбу.
Если шаг свой замедлишь,
Если сдержишь полет —
Неотступен и въедлив,
Страх тебя обоймет.
Если ж крылья расправишь
Вихрям злым вопреки,
Солнцем к счастью и славе
Полетишь напрямки.
Тревога
Напрасно ищешь тишины:
В живой природе нет покоя.
Цветенье трав и смерть героя,
Восторг грозы и вой луны,
Туч электронных табуны,
Из улья вешний вылет роя,
Вулкана взрыв и всплеск прибоя
В тебе таинственно равны.
Нирваны нет. Везде тревога!
Ревет у твоего порога
Полночных хаосов прилив.
Не бойся никакой Голгофы.
Весь мир плененной бурей жив,
Как твоего сонета строфы.
Клятва
Колокольный звон несется,
Больно в сердце отдается,
Воля вольная – увы!
Тесен терем одинокий,
Склеп печален одноокий,
За стеною гул молвы.
За стеною солнце, солнце!
Но не к солнцу глаз-оконце!
А в такую же стену.
И таят глухие стены
Без любви и без измены
Мысль жестокую одну:
Как бы крепче стиснуть волю,
Как убить живую долю,
Впиться, мучить и пытать,
И тупым, бесстыдным смехом
На усладу злым потехам
Гордость смять и растоптать.
Но и в малое оконце
Вижу я на небе солнце,
Отраженное в лучах
И разлитое повсюду:
В тьму ночей и в сердце люду,
На стенах и в облаках.
Солнца ясность золотая!
Я храню тебя, святая,
Я и здесь останусь жив!
Птица с криком пролетела,
Быстро, преданно и смело
Клятву в небо восхитив.
Поэт
Изныла грудь. Измаял душу.
Всё отдал, продал, подарил.
Построил дом и сам же рушу.
Всесильный – вот – поник без сил.
Глаза потухли. Глухо. Тихо.
И мир – пустая скорлупа.
А там, внизу, стооко лихо,
Вопит и плещет зверь-толпа.
«Ты наш, ты наш! Ты вскормлен нами.
Ты поднят нами из низин.
Ты вспоен нашими страстями,
Ты там не смеешь быть один!»
Как рокот дальнего прибоя,
Я слышу крики, плески рук,
И одиночество глухое
Вползает в сердце, сер паук.
Да. Я был ваш. И к вам лишь рвался,
Когда, ярясь от вешних сил,
В избытке жизни задыхался,
Метался, сеял и дарил.
Когда же в темную утробу
Вся сила, сгинув, утекла,
И жизнь моя к сырому гробу
На шаг поближе подошла,–
Я увидал глаза и пасти,
Мою пожравшие судьбу,
И те же алчущие страсти,
И ту же страстную алчбу.
И возмущенный отшатнулся,
И устрашенный отошел.
Владыкой в омут окунулся,
Назад вернулся нищ и гол.
О, вам отныне только песни!
Я жизнь для жизни сберегу.
Я обману вас тем чудесней,
Чем упоительней солгу.
Поэт, лукавствуй и коварствуй!
И лжи и правды властелин,
Когда ты царь – иди и царствуй,
Когда ты нищий – будь один.
Я рассказал, косноязычный...
Я рассказал, косноязычный,
Природы яростную глушь.
И был отраден необычный
Мой быстрый стих для ярких душ;
Я рассказал наивным слогом
Святой причастие любви
И промолчал о тайном многом,
Сокрытом в плоти и крови;
Я рассказал бессвязной речью
Народа сильного беду,
Взманивши гордость человечью
Сорвать железную узду.
Теперь иное назначенье
Открылось духу моему,
И на великое служенье
Я голос новый подыму.
Да будет свят и непорочен
Мой целомудренный язык,
Как взгляд орла седого, точен
И чист, как снеговой родник.
Да будет всем всегда понятен
Судьбою выкованный стих,
Равно вчера и завтра внятен,
Равно для юных и седых.
Я прожил несколько тяжелых жизней...
Я прожил несколько тяжелых жизней,
На дыбе я, наверно, умирал,
В костре на вражеской победной тризне,
Привязан к дереву, живой сгорал.
Но всех былых мучений нестерпимей,
Поверь, я муку ощущаю ту,
Когда с глазами детскими своими
Ты от меня уходишь в темноту.