Изначально «Песня года» снималась в концертной студии Останкино. Был такой отдельный съёмочный павильон, имитирующий небольшой концертный зал: сцена, зафиксированные камеры в проходах и ряды партера, билеты в который никогда не продавались. Партер занимали композиторы, поэты, а также почётные гости: прядильщицы передовой фабрики «Новая Заря», хористки Дома культуры деревни Кукуевки, укладчики асфальта, выполнившие пятилетку за три года, и прочий трудовой люд. Все они сидели с умными лицами, исправно аплодировали, иногда, строго по команде дирижёра, подпевали.
Потом «Песня года» переехала в Кремлёвский дворец и стала коммерческим концертом, на который продавались билеты. Шесть тысяч мест быстро разлетались, желающих посмотреть на всех звёзд разом всегда было в избытке. И вот «Песня года» уже в «Мегаспорте», куда помещается целых пятнадцать тысяч гостей. Но в выигрыше от этого только организаторы. Потому что установить контакт со зрителем, сидящим где-то далеко на трибуне, крайне сложно. В молодости я работал на стадионах, все мы тогда работали. Но в те времена я мог обходить его по кругу, не прекращая петь. Подходил то к одной трибуне, то к другой, общался со зрителями. Сил-то было немерено. А сейчас могу только рукой помахать зрителям на галёрке.
Ещё и ледовый дворец. Лёд, конечно, застелют ковриками, но холодина в зале будет собачья. В гримёрках ещё нормально, там топят, а на сцене колотун. Ну и в чём удовольствие? Сценарий рассчитан на четыре часа, на практике концерт продлится все шесть, потому что наверняка будут дубли, пересъёмки, рекламные паузы от ведущих и прочая ерунда. И всё ради новогоднего эфира, который большая часть наших граждан успешно проспит мордой в салате. Ну серьёзно, кто будет смотреть на наши рожи первого января? Кому мы нужны?
- Всеволод Алексеевич, у вас такое лицо, что мне хочется позвонить Ренату и всё отменить, - Саша осторожно трогает меня за руку.
Мы едем в машине по Москве, которую планомерно заметает снегом. Пока что красиво, но боюсь, на обратном пути мы встанем в дикую пробку.
- Вы плохо себя чувствуете?
Очень хочется съязвить, что последние лет десять хорошо я себя и не чувствую, в лучшем случае удовлетворительно. Но с Сашей так шутить не стоит. Поэтому я просто пожимаю плечами.
- Сам себе удивляюсь, Сашенька. Зачем мне это каждый раз надо? Денег за выступление на «Песне года» не платят, мы ещё каждый раз тратим свои на дорогу в Москву. Удовольствия мне это всё тоже не доставляет. Ну и зачем? Чтобы добавить ещё один диплом к имеющимся пятидесяти? Закрепить рекорд артиста, который дольше всех выходил в финал песенного фестиваля?
- Как вариант, - кивает Саша. – Очередная ачивка.
- Что?
- Ну достижение. Ачивка – это такая награда в компьютерных играх. «Собрал пятьдесят грамот», «спел сто пятьдесят песен», «тридцать раз послал Рената на хрен».
- Да ладно, тридцать… Тридцать только за один год наберётся, - подаёт голос Ренат, сидящий за рулём.
Он сдержал обещание, приехал за нами на своей машине.
- Или месяц, - хихикает Саша. – Если серьёзно, Всеволод Алексеевич, что-нибудь болит?
Я качаю головой. Ничего не болит, просто тошно и сил нет. Силы удивительным образом пропадают, как только оказывается, что надо выходить на сцену. Раньше было ровно наоборот, я заряжался от зрителей, и даже если до концерта был нездоров, сцена лечила все болячки. А теперь стоит подумать о том, что надо куда-то собираться, ехать, переодеваться, гримироваться, держать внимание зала, как хочется всё к чёрту отменить. Но отменять нельзя. Потому что я – Туманов. Советский артист, для которого есть только одна уважительная причина для отмены концерта – собственная смерть. И то гроб должен стоять на сцене. Именно так говорил мой наставник в ГИТИСе. И я всегда считал, что он прав.
- Ну и ангар, прости господи, - ворчит Саша, когда мы подъезжаем к «Мегаспорту». – Ренат, а можно ещё ближе заехать? В смысле «нет»? Всеволод Алексеевич тебе должен стометровку ещё пробежать до концерта?
- Можно просто пройти, у нас ещё уйма времени. Ну нет тут подъезда ближе. Вот служебная парковка, дальше пешком.
- По снегу! И льду! – возмущается Саша.
- Поверь, я тоже не в восторге. Всеволод Алексеич, давай мне руку. Саш, а ты с другой стороны подстрахуй.
Дожил… Так мы и идём до служебного входа: Саша придерживает меня за локоть с одной стороны, Ренат крепко держит с другой. Честно сказать, с Ренатом ходить гораздо удобнее. Когда-то мы были одного роста, но сейчас почему-то кажется, что он немного выше. Совершенно точно шире и крепче.
- Вот сюда, здесь поворачиваем, - Ренат уверенно ведёт нас по коридорам «Мегаспорта». – Нас уже ждут в зале для прогона номера. Ты переодеваться будешь? Просто гримёрка в другом конце, до неё надо идти, а зал вот тут…
- Я тебя убью, - мрачно обещаю я. – Давай в зал. Потом переоденусь. Один хрен там холод собачий.
В зале работа идёт полным ходом. Илья Исаакович бегает по сцене и орёт на осветителей. Рабочие сцены собирают какие-то декорации. Вдоль ряда зрительских кресел катается маленькая разукрашенная машинка с надписью «Подарки от Деда Мороза». Вместо пассажирских сидений у машинки платформа, очевидно, для самого Деда Мороза и мешка с подарками. У нас тут что, утренник в детском саду намечается?
- О, Всеволод Алексеевич, дорогой! Молодец, что пораньше! Так, молодёжь ну-ка брысь отсюда!
Последняя фраза Ильи Исааковича обращена к группе девчонок, что-то репетировавших на сцене. Я машинально направляюсь на освободившееся место, но Илья меня останавливает.
- Нет-нет. Давай с самого начала весь номер. Фонограмму нам включите, пожалуйста. «Мои друзья», Туманов, фонограмма с бэками.
Вот и выяснили, что я пою на этой «Песне года». Ладно, мне на самом деле всё равно. Все свои песни золотого репертуара я знаю достаточно хорошо, чтобы спеть любую с любого места. Тем более под плюсовую фонограмму.
- Смотри, Всеволод Алексеевич. Вон из того конца зала ты едешь на этой машине и поёшь…
- ЧТО?!
Кажется, мы с Сашей и Ренатом произносим это одновременно.
- Всё нормально! Смотри, вот эти два мальчика тебе помогут подняться. Вот тут у нас ступенечка есть приставная…
- Я тебе эту ступенечку сейчас знаешь, куда засуну?
- Алексеич, ты выслушай сначала. Ты проедешь вдоль всего зрительного зала, пока длится первый куплет. Доедешь до сцены. Тут тебе поднесут поднос с подарками. Ты раздашь подарки зрителям первого ряда…
- Илья, ты таблеточки-то смени. Хочешь, я тебе доктора хорошего посоветую? У меня проверенный.
- Я не справлюсь, - мрачно замечает Саша. – Всеволод Алексеевич, нет, не надо на это соглашаться. У вас в одной руке микрофон, то есть держаться вам придётся одной рукой.
- Да тут удобные перила, смотрите! – Илья Исаакович сам запрыгивает на платформу машинки, демонстрируя, как это легко. – Вот так держишься и едешь! И поёшь! Ну не пешком же тебе топать, чай, не мальчик.
- Зайчик! Илья, я просто выйду из кулис, как все нормальные артисты. И просто спою свою песню.
- Как делал пятьдесят лет до этого. Одно и то же. Не надоело?
- Никто не жаловался! Тебе не кажется, что сейчас у меня не самый подходящий возраст для экспериментов?
- Алексеич, зато твой номер все запомнят! И все увидят, что Туманов ещё огурцом. Слушай, ну президент, когда парад принимает, вот так выезжает на «Аурусе», и ничего.
- На «Аурусе», угу. А не на этом катафалке.
- Ну давай попробуем! Ну мы уже всё отрепетировали. Давай один раз прогоним, и ты убедишься, как здорово придумано.
- А если не получится, то соберём меня в совочек, и ты пойдёшь искать нового идиота?
Я ругаюсь, но уже залезаю на платформу по приставленной ступенечке. Ренат помогает, придерживая меня за руку. Саша стоит с таким видом, что я начинаю опасаться за жизнь Ильи Исааковича. Идиот старый. Мало мне приключений в жизни… Номер у них, видите ли, эффектный… Ну правда должно получиться эффектно, конечно. Если я шею себе не сверну. На глазах у пятнадцати тысяч зрителей.
- Включайте фонограмму! – командует Илья Исаакович. – Девочки с подарками – на позицию. Смотри, Алексеич, вот тут у сцены тебя будут ждать девочки с подарками. Берёшь у них коробочки, раздаёшь зрителям…
- И поёшь серьёзную, вообще-то, песню про друзей, - вполголоса говорит Саша. – Изображая при этом Деда Мороза в психоневрологическом интернате.
- Дуэтом с Рубинским, - добавляет Илья. – Смотри, у тебя только первый и второй куплет. К третьему ты уже на сцене. Поворачиваешься к экранам, и на экране третий куплен поёт Рубинский в записи. Фонограмму мы уже свели. Потому что это как бы номер памяти ушедших друзей.
- …ть! – отчётливо произносит Саша за моей спиной.
И я в целом с ней полностью согласен.
***
Мне следовало бы отказаться сразу. Ровно в тот момент, когда я понял, во что меня пытаются втравить. На правах мэтра послать Илью к чёрту, выйти как все нормальные люди из кулис, спеть под свою фонограмму, без всяких там дуэтов с давно почившим Рубинским, получить свою грамоту фестиваля и уйти. Но я так не сделал. Потому что я вдруг понял, что Саша и Ренат завопили в один голос со мной. Никто не дождался моего решения, никто не выслушал моё мнение. Они сразу решили, что мне это не под силу. Саша, правда, быстро пришла в себя и замолчала. Но теперь стоит и смотрит на меня с испугом. Она боится, что я не справлюсь. Боится, что я оступлюсь и рухну с этой платформы. Боится, что номер окажется завален на глазах у целого стадиона. То есть она в меня больше не верит. Её герой, которым она когда-то так восхищалась, который у неё на глазах остановил беснующуюся толпу, или что она там придумала себе тридцать лет назад в Мытищах, теперь не в состоянии просто постоять за себя под фонограмму? Сделать чуть больше, чем доковылять до микрофона?
С Ренатом-то вообще всё понятно, он боится моего праведного гнева. Понимает, что после концерта я его закопаю за плохую подготовку. За то, что заранее не согласовал, не уточнил, не предупредил. За то, что вконец обленился без постоянных гастролей и проектов. Ренату не надо мною восхищаться, и мне его восхищение не к чему. Но вот уважения бы хотелось.
- Репетируем, - коротко говорю я. – Включайте фонограмму. Поехали…
И мы действительно едем. Парень за рулём праздничного недокатафалка трогается с места, так что я едва успеваю покрепче схватиться за поручень. Звукорежиссёр врубает фонограмму, и я пытаюсь с первого раза запомнить, где пою я, а где Аркадий Иванович. Совершенно не понятно, зачем делать номер памяти артиста, которого нет с нами уже много лет. И тем более делать это в праздничном новогоднем концерте. Но честное слово, это не первый странный перфоманс, в котором я участвую за полвека на сцене. Одним больше, одним меньше… Проще выйти и сделать, что от тебя требуют, чем спорить и что-то менять.
Мы доезжаем до сцены к концу первого куплета. На припеве я раздаю воображаемым зрителям первого ряда нарядные коробочки с надписью «Песня года». Интересно, что внутри? Шоколадные медальки? Зная Илью Исааковича, он никогда в жизни не положит что-то, дороже ста рублей, а тут одна коробочка рублей на двести. Второй куплет я пою, стоя на сцене. На припеве я поворачиваюсь к зрителям спиной, как бы передавая слово Рубинскому на экранах за мной. Он поёт третий куплет. Отвратительно поёт, на мой взгляд, перебирая с пафосом. Впрочем, Аркадий Иванович всегда был слишком пафосным, слишком официозным на сцене. В жизни-то нормальный мужик.
И последний куплет я повторяю один. Кланяюсь под аплодисменты Ильи и Рената. Саша молча стоит в проходе между рядами.
- Ну вот видишь! – радуется Илья. – Старый конь борозды не портит! С одного дубля всё идеально, Алексеич.
Конь, да… Именно он. Я только машу рукой, пресекая поток лести, и иду в кулисы. Если повезёт, до начала концерта ещё успеем выпить чайку. Если Илья не зажал чай в гримёрках, как воду на летнем фестивале в Сочи.
Саша семенит за мной, Ренат поддерживает под локоть. В коридорах уже полно народа, кто-то со мной здоровается, какие-то молодчики подбегают с камерами в надежде на интервью.
- Всеволод Алексеевич, как ваше здоровье?
- Всеволод Алексеевич, мы так давно вас не видели!
- Всеволод Алексеевич, вы прекрасно выглядите!
Я молчу, как партизан на допросе. Знаю я цену их комплиментам. Стараются втянуть в разговор, чтобы отснять хоть какой-то материал. А потом перемонтируют так, что выяснится, будто я сделал три пластических операции, пару раз женился и развёлся, купил дом на Мальдивах и изменил Саше с собачкой. К чёрту.
Мы добираемся до нашей гримёрки, Ренат встаёт в дверях с видом профессионального секьюрити, Саша деловито шныряет по комнате, исполняя обязанности костюмера: заварить чай, включить отпариватель, развесить концертную одежду, разложить принадлежности для грима, при этом делая вид, что её тут нет. Так поступала Тоня, так поступали ещё две милые женщины до Тони, чьи имена я уже забыл. Вот только Саша никогда не была молчаливой тенью.
- Злишься? Считаешь, я должен был отказаться? – интересуюсь я, садясь к гримировальному столику и доставая из косметички тональную основу.
- Ничего не считаю, Всеволод Алексеевич. Вы артист, вам решать.
- Саша, не начинай.
- Я и не начинаю. Вы завели этот разговор.
- Мне кажется, у меня всё отлично получилось.
- Несомненно.
- И Илья прав, сколько можно просто выходить и стоять столбом. А так номер наверняка запомнится зрителям.
- Да.
- А тебе только дай волю, и ты вообще меня запрёшь дома, чтобы я никуда не выходил, и со мной не дай бог ничего не случилось.
- Неправда.
Она спокойно отбивает мои выпады, но не развивает конфликт.
- Синяя бабочка или красная, Всеволод Алексеевич?
Саша кладёт передо мной на стол две бабочки.
- Никакой. Просто расстегну воротник на две пуговицы.
- Тогда шейный платок? Чёрный? Или синий?
- А если просто пуговицы расстегнуть, все увидят, что у меня шея висит? И вдруг осознают, что мне уже не двадцать, да?
Саша тяжело вздыхает и забирает со стола и платки, и бабочки. Ренат отлепляется от двери и подходит ко мне, кладёт руку на плечо.
- Всеволод Алексеевич, ну хорош уже, а? Саша-то в чём провинилась? Ну мой косяк, что я заранее все гениальные планы Ильи не выяснил. Но как-то я не подумал, что он у нас такой креативный. Я тут с коллегами пообщался, он почти для всех что-то такое придумал, с подвывертом. У тебя ещё приличный вариант. У Горста вон вообще девки голые на фоне кувыркаются.
- Не думаю, что Вадим против, - ворчу я. – Всё, пошли уже к сцене. Полчаса до начала.
- Ну, целых полчаса, - замечает Ренат. – Вызовут по радиосвязи, куда ты спешишь-то?
- Да я пока дойду, как раз полчаса и пройдёт. Вы же так считаете? Что у вас не артист, а инвалид, которого надо под локотки водить. Дай мне руку!
Ренат закатывает глаза, но руку подаёт, помогая встать. Саша молча подходит с чёрным шейным платком и спокойно завязывает у меня на шее, привставая на цыпочки. Завязывает на лёгкий узел, только чтобы платок не развязался и не соскользнул. И чтобы прикрыл складки, которые зрителю могут показаться несимпатичными.
- Вы самый красивый, самый легендарный и просто лучший, - спокойно проговаривает она, смотря мне в глаза. – У вас совершенно точно всё получится.
Я нахожу в себе силы кивнуть. И мы идём на сцену.
Всё пошло не по плану с первых же секунд моего выступления. Сначала ведущие объявляют меня Народным артистом СССР. Лестно, но не соответствует действительности, последним Народным СССР был Аркадий Иванович. Я это звание получить не успел, так и остался Народным России. Что тоже прекрасно, но статус чуть пониже. Впрочем, кто теперь знает такие тонкости, кроме Сашеньки.
Ладно, взбираюсь по ступенечке на «катафалк», цепляюсь одной рукой, поехали. И тут я понимаю, что большая часть зрителей меня просто не видит. Люди не ожидают моего появления из бокового прохода, не сразу замечают движущуюся машину, пытаются сориентироваться по экранам, крутят головами, пытаясь обнаружить исполнителя. То есть о контакте с залом и речи не идёт. Ну чёрт бы с ним, главное, что камеры работают, снимают будущую телеверсию, на камеру я и работаю. Мило улыбаюсь в объектив, в какой-то момент даже, забывшись, решаю помахать телезрителям, и отпускаю поручень. Именно в этот момент перед нашим «катафалком» появляется журналистка с фотоаппаратом наперевес. Кадр она, видите ли, решила удачный сделать. Водитель машинально ударяет по тормозам, я лечу на железный поручень, за который успеваю ухватиться в последний момент. Но всё равно так неслабо прикладываюсь пузом о железку. Спасибо, что пузом, а не чем-то более ценным и уязвимым.
Сашенька, наверное, прокляла сейчас и журналистку, и водителя до пятого колена. А мы тем временем подъезжаем к сцене, я спускаюсь с помощью нарядной девушки в русском сарафане с кокошником. У девушки в руках поднос, на подносе коробочки с подарками. Всё, как репетировали. Продолжая петь, беру первую коробочку, поворачиваюсь к зрительному залу, протягиваю первому попавшемуся зрителю. И тут понимаю, что у всех заняты руки! Весь первый ряд держит телефоны и снимает меня. Они не собираются у меня что-то брать, они вообще не догадываются, что происходит. Они снимают! Вся страна превратилась в операторов. Перед вами живая легенда корячится, подарки раздаёт, а им плевать. Они «видосики пилят», как выразилась бы Саша. А время-то идёт! Уже пора второй куплет петь.
Кое-как рассовываю несколько коробок, большая часть так и остаётся лежать на подносе. Поднимаюсь на сцену, пою. К третьему куплету в общей суете конечно же забываю, что должен вступить Рубинский. Когда за моей спиной начинает петь Аркадий Иванович, вздрагиваю и оборачиваюсь. Идиотская затея, честное слово. Абсолютно не вяжутся раздача подарков и Рубинский в одном номере. Ладно, кое-как «вместе» допеваем. Поворачиваюсь назад к залу. Преимущество моего возраста и статуса в том, что мне в любом случае будут аплодировать. Как бы я ни накосячил, просто из уважения. Но зал, вроде бы, искренне доволен. Хлопают, кричат «браво», люди начинают вставать.
- Всеволод Туманов! – громко объявляет ведущая. – Народный артист Советского Союза! Легенда нашей сцены! Всеволод Алексеевич, не уходите, мы хотим вручить вам памятный приз. За верность традициям фестиваля вам вручается статуэтка «Песни года».
Двадцать пятая по счёту. Но улыбаюсь, конечно, забираю. Приятно, что тут говорить. Машу зрителям и спускаюсь в партер. Ещё одна идиотская затея Ильи, что никто не уходит в кулисы, все спускаются через сцену, и уже оттуда сворачивают в проход. Где меня ждут Саша и Ренат. Ренат сразу подхватывает под руку, что очень кстати. После ярко освещённой сцены я почти ничего не вижу в полумраке проходов. Саша забирает статуэтку.
- Отлично получилось, - шепчет она мне на ухо. – Вы молодец, Всеволод Алексеевич.
- Я чуть не грохнулся, - жалуюсь я по дороге в гримёрку. – Видела, как водитель затормозил? И я прямо пузом на железку…
- Видела. Хорошо хоть дозатор сняли, а то раздавили бы. Только недавно новый покупали.
- То есть дозатор тебе жалко, а меня – нет? Синяк наверняка останется.
- Как напоминанье о совершённом подвиге во имя сцены, - хихикает Саша. – Ну не расстраивайтесь, я умею быстро синяки сводить, вы же знаете. Синяки пройдут, а красивая запись останется. И статуэтка вот, на память.
- Мало у меня мусора… В Прибрежный её возьми, орехи колоть. Или книжки на полке подпирать.
Ренат только головой качает, слушая нашу шутливую перепалку. А перепалка уже действительно шутливая. После выступления меня отпустило, больше не хочется кидаться на всех вокруг.
Оказавшись в гримёрке, я первым делом иду в туалет, смыть грим и просто освежиться холодной водой. И прикрывая за собой дверь, успеваю услышать, как Ренат говорит Саше:
- Ну ты видела, как он подобрел? А десять минут назад я думал, он тебя до слёз доведёт. Иногда это невыносимо…
- Да ладно, Ренат, всё нормально. Он просто нервничал. Артист.
- Артист, ага. Знаешь любимую поговорку директоров? «Куда артиста не целуй, у него везде жопа».
- Ренат, я всё слышу, - громко сообщаю я из туалета, и только после этого спускаю воду.