— Ой, люди добрые, да никак мой охламон пожаловал! — всплеснула руками низенькая полная старуха в линялом цветастом переднике. — И чегой-то ты в четверг-то приехал? Аль случилось чего?
Антон молча выгружал вещи из старенькой "девятки", стараясь не встречаться с матерью глазами. Рюкзак, сумка с ноутбуком, пакеты с какими-то коробками - все это горкой ложилось у покосившегося крыльца.
— Ты, Петровна, никак сына не признала? — крикнула через забор соседка тётка Груша, с любопытством вытягивая шею. — А я гляжу, машина-то знакомая будто.
— Признать-то признала, — Прасковья вздохнула. — Да больно уж не ко времени. У меня теперя курей-то всего пяток осталось, чем кормить-то такого молодца буду?
Антон захлопнул багажник: — Я, мам, ненадолго. Может, на недельку...
— Ага, знаю я твою недельку, — перебила его мать. — Когда ты в прошлый раз так говорил? Как от армии косил? На недельку, грит, а до весны проваландался.
Она подошла ближе, пристально вглядываясь в осунувшееся лицо сына: — Ой, гляжу я, Антошка, не с добра ты приехал. Где Ларка-то твоя?
— Дома она, — буркнул Антон, поднимая вещи. — В городе.
— А сама чего не приехала? И внуков моих не привезла?
— Не смогла она, работает.
— Работает, значит, — протянула Прасковья. — А ты, стало быть, не работаешь?
Антон промолчал, протискиваясь мимо матери в сени. Знакомо пахнуло подгнившими досками и кошачьей миской.
— Васька! Брысь с дороги! — Прасковья шуганула большого рыжего кота. — Проходи, сынок, чего встал. Я как раз картошку в печь поставила, с грибами. Покушаешь с дороги-то?
— Не хочу я твою картошку, — поморщился Антон. — У тебя молоко свежее есть?
— Ишь ты, барин какой! — всплеснула руками мать. — Молоко ему свежее подавай. А корову кто доить будет? Я вон третий год как продала Зорьку-то, сил не стало за ней ходить. Кошки и те на сухом корме живут.
Она прошла на кухню, гремя посудой: — Садись уж, рассказывай, что стряслось. Небось выгнала тебя Ларка?
— А тебе почем знать? — огрызнулся Антон, бросая рюкзак в угол.
— Дык а чего ж ты посреди недели, с вещами-то? — Прасковья достала из печи чугунок. — Небось опять без работы остался?
— Без работы, — нехотя признался сын. — Контора наша того... разорилась.
— И давно?
— Месяцев пять уже.
— Ой-ой-ой, — запричитала старуха. — И чем же ты все пять месяцев занимался?
— Искал работу.
— В интернетах своих небось искал? — она поставила перед ним миску с дымящейся картошкой. — На тех... как их... сайтах?
— На сайтах, — кивнул Антон. — Резюме рассылал, на собеседования ходил.
— И чего?
— А ничего! — он стукнул кулаком по столу. — Везде молодых ищут, до тридцати пяти. А мне сорок уже.
— Сорок ему, — передразнила Прасковья. — Да я в сорок-то еще и дояркой работала, и по хозяйству всё успевала. Вон Зинка, соседка, помнишь? На пять лет тебя старше, а в школе технички не гнушается. И полы моет, и в столовой помогает.
Антон угрюмо ковырял вилкой в тарелке: — Я не для того институт заканчивал, чтобы полы мыть.
— А для чего? Чтоб на шее у жены сидеть? — Прасковья присела напротив. — Ты хоть копейку-то за эти месяцы в дом принес?
— Были у меня сбережения...
— Были да сплыли, — кивнула мать. — А Ларка, значит, одна семью тянула? И тебя, и детей?
— Да что ты меня пилишь! — вскочил Антон. — Я что ли виноват, что работы нет?
— Работы нет, — эхом откликнулась Прасковья. — А у нас тут в деревне ее, значит, навалом. Вон Петрович, сосед, третий месяц скотника ищет на ферму. Тридцать тыщ плюс премиальные.
— Скотника? — скривился Антон. — В навозе копаться?
— А что такого? — прищурилась мать. — Чай не баре, не околеешь. Я вон всю жизнь...
— Да знаю я! — перебил ее сын. — Сейчас начнешь: я всю жизнь коров доила, я всю жизнь навоз месила. Только времена другие, мам. Сейчас так не живут.
— А как живут? На шее у жены?
Антон отвернулся к окну. За стеклом копошились воробьи, деловито выклевывая что-то из кормушки.
— Ладно, — вздохнула Прасковья. — Живи пока. Только условие мое такое: даром хлеб есть не будешь. Завтра с утра пойдем забор чинить, прохудился совсем. Доски я еще по весне купила, да руки не доходили.
— Мам, я же не строитель...
— А я, значит, строитель? — она упёрла руки в бока. — Я что ли гвозди должна забивать? Мне седьмой десяток уже, а ты здоровый мужик. Вон, гляди...
Прасковья распахнула дверь на веранду: — Весь забор набок пошёл. Того гляди рухнет. А там еще крыша в сарае течет, и калитка еле держится. Да и огород вскопать надо бы, картошку сажать пора.
— У тебя же Витька-сосед копает обычно?
— А нынче не будет копать, — отрезала мать. — Сломал руку по пьяни, на печи лежит. Так что или сам копаешь, или без картошки на зиму останемся.
— Да ты же продашь её всё равно...
— Продам, — согласилась Прасковья. — А деньги внукам отправлю. Они, небось, не больно-то сыты, раз папка ихний без работы.
Антон скрипнул зубами, но промолчал.
— И Ларке надо позвонить, — продолжала мать. — Сказать, что ты тут, живой-здоровый. Она поди волнуется.
— Не волнуется она, — буркнул сын. — Сама сказала: пока работу не найдешь — домой не возвращайся.
— Ну и правильно сказала! — кивнула Прасковья. — Хоть одна в семье с головой оказалась. А то ишь, придумал — без работы сидеть. У тебя вон Машка в первом классе, Сережке в садик ходить, их кормить-одевать надо. А ты: "не для того институт заканчивал".
Она выглянула в окно: — О, гляди-ка, Петрович идет. Видать, машину твою приметил. Сейчас про ферму свою начнет говорить.
— Мам, я же сказал...
— А ты помолчи пока, — перебила его Прасковья. — Послушай хоть, что человек предложит. Глядишь, и договоритесь о чем.
За окном раздался требовательный стук в калитку.
— Здорова буди, Петровна! — донёсся со двора хриплый бас. — А я гляжу — машина незнакомая, дай, думаю, зайду.
— Заходи, Петрович, заходи! — крикнула в окно Прасковья. — У меня тут городской гость объявился.
Антон поморщился и отошел в дальний угол кухни. Скрипнула дверь, и в сенях загрохотали тяжёлые сапоги.
— Никак Антон пожаловал? — Петрович протиснулся в дверной проём. Грузный, с окладистой седой бородой, он заполнил собой почти всю кухню. — А я-то думаю, чья машина у ворот торчит.
— Присаживайся, — засуетилась Прасковья. — Чайку налить?
— Не откажусь, — кивнул сосед, пристраиваясь на табуретке. — Ты, Антон, надолго к нам?
— Пока не знаю, — буркнул тот.
— А работа-то в городе есть?
— Нету.
— Так у нас на ферме место есть, — оживился Петрович. — Как раз скотника ищем. И платим хорошо, не то что раньше. Тридцать тысяч на руки выходит.
— Слыхал уже, — Антон отвернулся к окну.
— Да ты не морщись, — Петрович отхлебнул чаю. — Работа не пыльная. Два через два ходить будешь, остальное время твоё. Хошь дома сиди, хошь шабашку какую ищи.
— Не пыльная? — хмыкнул Антон. — В навозе по колено?
— Зато при деле будешь, — встряла Прасковья. — А то ишь, институт ему... Нынче и с тремя институтами без работы сидят.
— Это точно, — закивал Петрович. — У меня вон племянник в Москве, юрист, тоже без работы остался. А у нас хоть и деревня, да люди не голодают. Вон Зинка...
— Да знаю я про Зинку! — взорвался Антон. — Достали уже со своей Зинкой! Мам, где я спать-то буду?
— В своей комнате, где ж еще, — пожала плечами Прасковья. — Только там холодно, я не топила давно. Дров наколешь — протопим.
— Каких дров?
— А вон, во дворе лежат. Берёзовые, сухие. Колун в сарае.
Антон молча вышел на крыльцо, громко хлопнув дверью.
— Эх, — покачал головой Петрович. — Избаловался парень в городе-то.
— Ничего, — Прасковья придвинула ему вазочку с печеньем. — Здесь быстро в себя придёт. Это в городе можно без работы сидеть, а у нас каждый день чем-то заняться надо. Вон забор падает, крыша течёт...
— Я так гляжу, у тебя для него работы на полгода припасено? — усмехнулся сосед.
— А то! — подмигнула старуха. — Пущай делом займётся, голова-то дурь и выветрится. А как забор поставит да крышу починит, так, глядишь, и на ферму твою пойдёт.
Со двора донёсся глухой стук колуна и злое кряканье.
— Слышь, как старается, — хмыкнул Петрович. — От злости небось?
— От злости, от злости, — кивнула Прасковья. — Только тут хоть злись, хоть не злись, а дрова сами не наколются. Вот и пущай машет колуном-то, глядишь, и поймёт чего.
— А жена-то его где? С детьми?
— В городе они. Выгнала его Ларка, правильно сделала. Нечего без работы сидеть, когда дети малые.
— Это да, — согласился сосед. — У меня вон старший сын...
Грохот во дворе внезапно стих. Хлопнула калитка.
— Никак ушёл? — всполошилась Прасковья, выглядывая в окно.
— Да нет, — успокоил её Петрович. — За сигаретами небось в магазин побежал. Вернётся.
— А куда ж он денется, — вздохнула старуха. — Не в город же без денег возвращаться.
Она налила ещё чаю: — Знаешь, Петрович, я ведь его специально на ферму твою спровоцировала. Пущай побегает пока, подумает. Как намается с забором да с крышей, сам придёт.
— А если не придёт?
— Придёт-придёт, — уверенно кивнула Прасковья. — Я ж его знаю. Он хоть и гордый, а не дурак. Поймёт, что тридцать тысяч на дороге не валяются.
— Ну-ну, — с сомнением протянул сосед. — Городские они... избалованные.
— А я на что? — прищурилась старуха. — Я его живо избалованность-то выбью. Вот завтра встанем пораньше, забор начнём ставить...
— Может, помочь? — предложил Петрович.
— Не надо, — мотнула головой Прасковья. — Сами справимся. Пущай руками поработает, а то всё за компьютером сидел.
С улицы снова донёсся стук колуна.
— Вернулся, — удовлетворённо отметила старуха. — Ну и слава богу. А ты, Петрович, через недельку загляни. Как управимся с забором, так, глядишь, и разговор про ферму по-другому пойдёт.
Неделя выдалась тяжёлой. Старый забор упрямо не хотел поддаваться, трухлявые доски крошились в руках, а новые оказались слишком тяжёлыми. Антон мучился с непривычки, то и дело прикладывая мокрую тряпку к мозолям.
— Эх, криво пошло, — качала головой Прасковья, наблюдая за его работой. — Ты бы по уровню проверил.
— Нету у меня уровня! — огрызался сын. — Сама берись, раз такая умная!
— И возьмусь, — спокойно отвечала она. — Только у меня руки уже не те. А у тебя вон какие, молодые да сильные. Только бы с умом применить.
К вечеру пятницы забор всё-таки встал. Кривоватый, но крепкий. Антон устало привалился к новым доскам: — Ну всё, мам. Я в город поеду. Ларке позвоню, может, простила уже.
— А крыша? — невинно поинтересовалась Прасковья.
— Какая ещё крыша?
— А в сарае которая течёт. Я ж говорила. Шифер новый купила, только приладить некому было.
— Мам!
— Что мам? — она упёрла руки в бока. — Дождь пойдёт — всё сено сгниёт. А оно денег стоит.
— Да зачем тебе сено? У тебя ж коровы нет!
— Соседям продам. Деньги нужны — внукам на зиму одёжку справить.
Антон только рукой махнул.
Но на следующее утро полез-таки на крышу. Старый шифер крошился под ногами, новый никак не хотел ложиться ровно. К обеду сын взмок, измазался и даже слегка обгорел на солнце.
— Слышь, Петровна, — крикнула через забор соседка. — К тебе сноха звонила, пока ты в магазин бегала.
— И чего хотела? — встрепенулась Прасковья.
— Да про Антона спрашивала. Я сказала — крышу вон латает.
— Молодец, Нюрка, — кивнула старуха. — Правильно сказала.
Вечером Антон сидел на крыльце, задумчиво глядя в темнеющее небо. Прасковья пристроилась рядом: — Чего невесёлый такой?
— Да так...
— Ларису вспомнил?
— И её тоже, — он вздохнул. — Знаешь, мам... Я тут подумал...
— Ну-ну? — она насторожилась.
— Может, и правда к Петровичу на ферму сходить? Не всю жизнь же там работать. Пока другую работу найду.
— И то верно, — как можно равнодушнее откликнулась Прасковья. — Две смены отработаешь, два дня дома. Можно и шабашку какую найти, я слышала, в школе забор красить собираются...
— Не дави, мам.
— А я что? Я ничего, — она помолчала. — Знаешь, сынок, работа – она разная бывает. Главное, чтоб человека не портила.
— Это как?
— А так. Вот ты небось думал – в офисе сидеть, галстук носить, за компьютером целый день. Чистая работа. А что толку? Без неё остался – и всё, хоть волком вой. А тут, глянь-ка, и забор поставил, и крышу починил. Руки-то, они всё помнят.
— Да уж, — Антон посмотрел на мозоли. — Только с непривычки тяжело.
— Так это поначалу, — махнула рукой мать. — Потом втянешься. Вон Петрович говорил, у него на ферме теперь всё механизировано, не то что в мои времена.
— Ладно, уговорила, — усмехнулся сын. — Завтра схожу, посмотрю.
— Вот и славно, — Прасковья поднялась. — Пойду Лариске позвоню, обрадую.
— Погоди, мам, — Антон тронул её за рукав. — Ты это... спасибо.
— За что?
— За науку.
Она только рукой махнула и скрылась в доме. А через пять минут уже набирала номер снохи: — Алло, Лариса? Ну как вы там? Что детки? А у нас тут новости...
Антон глубоко затянулся, глядя на первые звёзды. В траве стрекотали кузнечики, где-то вдалеке лаяли собаки. Как в детстве.
Утром он стоял у ворот фермы, разглядывая новенькое импортное оборудование. Петрович похлопал его по плечу: — Ну что, городской, рискнёшь?
— Рискну, — кивнул Антон. — Только учти – я временно. Пока другую работу не найду.
— Да хоть как, — усмехнулся в бороду сосед. — Нам лишь бы человек был надёжный. А там поглядим.
Вечером Прасковья позвонила дочери в Москву: — Алло, Маша? Здравствуй, доченька. Тут брат твой младший объявился... Да нет, живой-здоровый. На ферму устроился... Да, к Петровичу. Что? А я ему так и сказала – нечего носом крутить, работа не волк... Да, забор починил, и крышу перекрыл. А как же! У матери не забалуешь...
Новый рассказ: