Утро следующего дня Катя встретила бодро.
Юную мать ничуть не терзали раздумья о судьбе новорожденного мальчика. Конечно, она намеревалась оставить его в роддоме!
Катьке не требовались досужие рассказы про детей с синдромом Дауна. Её мать работает заведующей приюта для «особенных» детей. Катерине ли не знать кто такие, как их в селе называют, даунята или монгольчики?
Некоторые из них, с лёгкой степенью недуга, и правда, вели жизнь похожую на обычную.
Их, вместе с другими детьми, в сопровождении воспитателей, водили в клуб, смотреть кино.
Сердобольные старушки нарочно для интернатовских приносили в клуб сухарики с солью, жареные семечки, пряники, карамельки.
Дети радовались дарам, вызывая у сердобольных старушек сильное умиление.
«Кушай, сиротка, и с другими поделись, – совала мешочек с продуктами милосердная старушка какому-нибудь монгольчику с раскосыми глазками перед началом сеанса. – Съедите, я вам опять принесу».
Потом шло кино под бодрый хруст сухарей.
«Нет уж, увольте, –
воскресив в памяти воспоминания, снова утвердилась в решении Катька, – дурачок мне не нужен».
Катерина присела на краешек кровати. Генеральша объявила завтрак. Катька поплелась, куда звали. В столовке давали молочную манную кашу и хлеб с сыром.
Катя съела кашу с аппетитом, а на бутерброд взглянула с отвращением. Ещё день назад он служил ей таблеткой от затяжного мучительного недуга, от ненавистного материнства.
Но сегодня она исцелилась! Нет материнства, нет недуга. К чёрту бутерброды!
***
Я в упор смотрела на Сагитову. И конечно, понимала, зачем я здесь. Лев всё знал. И, по моим предположениям, не хотел допустить сиротство в жизни новорожденного малыша. Я тоже этого не хотела.
Поступок родителей Елены Черепахиной, которые бросили дочку, будил во мне приступ ожесточенной ярости.
Ух, как я была на них зла!
А тут эта Катька… Ну, что с ней делать?
Весь день нерадивая мать чувствовала себя прекрасно. Насупленное выражение на её лице потихонечку сглаживалось, а глаза, ещё вчера затуманенные тяжёлыми мрачными мыслями, начали проясняться.
Катерина, наконец-то почувствовала себя свободной, и от того – счастливой!
***
Всю ночь я провела в одной кровати с Сагитовой.
Обняв крылами, плотно жалась к её спине, рассказывая на ухо о том, что забрав ребёнка домой, она на всю жизнь обеспечит себя неслыханным богатством, безусловной детской любовью. О том, что родители с внучком «в подоле» уже смирились, и, отодрав от стен её комнаты портреты красивеньких популярных артистов, наклеили обои с Винни-пухом, Пятачком и синим воздушным шариком.
Но Сагитова о ребенке даже слышать не хотела.
«Ну, не тварь ли?!» - подумала я.
Но мне следовало быть сдержанней и изобретательней. Ведь я почти уже Ангел. И я решилась провернуть ещё одно дельце. Судите меня, рядите, но я считала, что поступаю правильно.
В ночной тишине, я отыскала медицинскую карту Сагитовой и сделала в ней пометку о том, чтобы с завтрашнего дня Катерине приносили мальчика на кормление.
Когда утром, медицинская сестра, привезла на каталке малышей, Катька по привычке, дрыхла, отвернувшись к стенее.
Медсестра бесцеремонно тряхнула её за плечо.
Когда, молодая мамаша, наконец, опомнилась, и развернулась-таки лицом к человеку, её потревожившему, то увидала, что медсестра аккуратно положила по - кукольному нарядный сверток рядом с ней.
-Это че, мой? – Глупо таращась, изумилась Сагитова.
- А че мой? – съязвила усталая медработница.
- Я не хочу его кормить!
-А я не хочу тебя кормить, – не унималась грубить медсестра, – а мне же приходится! Вон каждую смену на кухне помогаю, а это, между прочим, в мои обязанности не входит. И мне за это деньги не платят!
И, медичка, раздав каждой матери по новорожденному малышу, вышла из палаты вон.
***
Сагитова смотрела на «солнечного» малыша с раскосыми глазками, и думала о его судьбе.
Она понимала, что оставив его в роддоме, она обречёт его на унылое сиротское существование в каком-нибудь приюте. Что ребёнок проведёт свою жизнь в казенном учреждении, так и не познав тепла человеческой любви.
И, Катька, ничего не знающая ни о пощаде, ни о прощении, вдруг вспомнила себя.
В то злополучное лето ей исполнилось пять.
Июль, в тот год выдался дождливым. Длинная череда мокрых серых дней, сводила селян с ума.
Трава к началу августа стояла в полях не кошенной. Такое промедление могло обернуться голодом для домашних животных во время зимовки. Наверняка, во многих дворах, хозяева уже горевали о том, что корову придется пустить под нож.
И вот долгожданные сухие дни настали!
Катькины родители, с утра пораньше вознамерились кинуться на дальние покосы. Закинув маленькую Катьку в люльку мотоцикла «Урал», туда же аккуратно вставили литовки, крепко накрепко примотав их веревками, и во ведь дух вылетели со двора.
Но старенький «Урал», едва покинув ограду, заортачился, остановился, и дыркнув пару раз, предательски замолчал.
Что было делать?
Решено было идти пешком.
Но как поступить с маленькой Катькой? До покоса – часа полтора пешего хода. И отец вспомнил, что в сарае валяется старая складная заржавленная коляска. Пошёл и отрыл её среди разного ненужного хлама.
Катьку сунули в раздолбанную «карету» и покатили по кочкам. Сначала было весело. Но вскоре, от подпрыгивания на ямах да ухабах, Катька утомилась. Сидела вцепившись в стальные поручни.
А дальше случилась боль.
Катька уже играла спичками, и её розовая непотрёпанная шкурка, в тот раз пострадала.
«Дай, лизну», -
шёпотом уговаривало тогда Катьку пламя, гипнотизируя её меняющими цвет, красно-синими глазами, тянуло к ней плавно танцующий язык. Катька подставила палец. Огонь его лизнул.
Но сейчас был не лизок. Внутри девочки взметнулся всполох, который взорвал лёгкие, чуть позже – мозг.
Катька не могла дышать, но крикнула. Первый крик получился сдавленным и сиплым. Второй – пробил-таки в горле скользкий ком. Третий – свёл с ума, оторопевших, не понимающих в чём дело, отца и мать.
Сначала Катька и сама не осознала, в какой точке её тела находится болевой эпицентр. Но кровь из пальца уже тяжёлыми горячими каплями – ошмётками падала в дорожную пыль. В кровавом месиве белела кость, надкушенная складным заржавленным колясочным механизмом.
Потом случилась паника, кусок подола материного платья у Катьки на руке, попутная машина до райцентра и больница.
Катерина хорошо запомнила, как её, ополоумневшую от боли, в промокшем насквозь от пота платьице, растерянную, но, наконец-таки загипсованную, мать одну оставила в больнице.
Нужно было до дождей успеть выкосить участок.
***
И теперь повзрослевшая Сагитова, сама родившая ребенка, явно представила, как захлопнет за собой больничную дверь. Она уйдет, а сын останется один.
Но Катькино сердце не дрогнуло. Юная мать не приложила малыша к груди.
«Она не кормила ребенка», –
брезгливо покосилась на Сагитову соседка по палате, когда медсестра вернулась, чтобы забрать насосавшихся материнского молока, заснувших малышей.
О Катькином саботаже, узнал доктор Чесноков. Врач смотрел в медицинскую карту Сагитовой и глазам поверить не мог. Там его рукой было рекомендовано предписание о грудном вскармливании малыша.
«Видимо, заработался, - решил он, – надо готовить документы на отказ».
Мой план претерпевал фиаско.
***
Нинель Александровна была очень зла на дочку.
«За что? – вопрошала в ночи сорокалетняя, в полном соку женщина, у хладнокровно молчащей люстры, которая свысока глядела на неё стеклянными глазами, обрамлённые бутонами белых мёртвых тюльпанов. – За что?».
Нинель было жаль себя, а того пуще было жаль Ильдара. Как ни крути, она была бабой. Раннее замужество, ранние дети – куда легче переносятся женщиной.
А мужик есть мужик…
Но её Ильдар все испытания пережил достойно, никогда Нинель не испытала неловкости за своего мужа. Он всё делал для семьи, для девчонок. А эта подлянка, погляди, какой монетой отплатила. Мерзавка малолетняя!
Жаль было и дочку Машу.
Маша старшая. Ей – двадцать. И это о Машиной красивой свадьбе нет-нет, да подумывала Нинель. Но Катька все карты смешала. Тварь!
- Поезжай к ней завтра, – голос Ильдара в темноте мучительной ночи прозвучал слишком бодро и отчетливо, - нет, вместе поедем, я сам тебя увезу.
- Не спал? – поняла Нинель, перевела рассеянный взгляд с люстры на мужа. – Не поеду!
- Поедешь.
- Нет. Не поеду.
А с утра пораньше, истерзанная бессонной ночью, с тенью усталости на лице, с помятой прической, Нинель Александровна, прихватив дамскую сумочку, покорно садилась в старенькую иномарку мужа, чтобы к обеду быть в областном роддоме.
К середине дня Сагитовы были в городе. Стояли в холле для свиданий, просветленные ночью раздумий, сплотившиеся, простившие.
Ждали Катерину.
***
Роддом со львами значился как областной, сюда стремился за исцелением, либо за ребёночком, самый разношёрстный женский род с ближайших городков и деревень.
По этой причине, в санпропускнике висело строгое предупреждение: «Осмотр на педикулез обязателен!», а на доске объявлений значились цены на платные услуги больницы.
- Ох, ты! Глянь-ка, -
приехав на свидание к беременной супруге, лежавшей на сохранении, ткнул пальцем в цифры прейскуранта, щупленький усатый мужичок в короткой куртке из кожзаменителя и идеально отутюженных «в стрелочку» брюках.
При этом он вдумчиво, почти по слогам, зачитал одну из строчек, которая, по-видимому, произвела на него наибольшее впечатление: «День пребывания в сервисной палате – 1300 рублей» … Вот ничё себе… Я ж за неделю меньше зарабатываю…
- Мама, папа привет! – Катька уверенно выпорхнула в холл для свиданий в хорошем настроении. С недоумением глянула на пустые руки родителей. – Меня ещё не выписали. Документы на отказ ещё не готовы. Как подпишу, сразу отпустят… А вы что? Ничего мне не привезли?
Сагитовы молча глядели на дочь. «Переваривали» Катькины слова.
… А ты мне платную палату не заказывай, – советовала усатому супругу в наглаженных брюках беременная женщина. - Домой очень хочется… Скорей бы уж… Мы баньку затопим, пельмешек налепим, поедим со сметанкой. Вот это счастье. Я его понимаю. А какое счастье одной в палате жить – понять не могу.
- Что-то я не понял, – первым опомнился Ильдар. – Когда тебя выпишут?
- Вы чё, с Чесноковым не говорили? – струхнула Катька. – А я-то думала, вы знаете уже.
- Что знать - то нужно? – почуяв неладное, всполошилась Нинель Александровна. – Говори уже!
- Мама, я дауна родила! – В глазах Катьки вспыхнул недобрый огонь. Он очень смахивал на радостный.
Сагитовы «заткнулись в тряпочку».
- На-ка вот, отвези гостинчик сыночку, - беременная женщина вынула из чёрного пакета пластиковую бутылку из-под газировки «Колокольчик», наполовину заполненную мутной, неприглядной на вид, серовато-белой жидкостью, и протянула её мужу, не имеющему финансовой возможности оплатить ей платную палату. – Нам сегодня на обед какао давали. Сыночку обвези. Вкусное какао.
***
Нинель Александровна сидела в кабинете Чеснокова. Доктор говорил с ней о Кате, о её мальчике, родившемся особенным.
Но женщина слушала отрешенно.
Все свои силы пустила на то, чтобы выйти из ситуации достойно, ни смотря ни на что, выслушать доктора до конца, не снизойти до истерики, не грохнуться в обморок.
А потом – как пойдет, так пойдет.
И Нинель Александровна с задачей справилась. Вышла из кабинета с белым лицом, окликнула мужа, смотревшего в коридорное окно.
Ильдар обернулся. В его глазах блестели слёзы. На Нелю мужнин взгляд подействовал, как нашатырь. Она опомнилась, поняла, что должна быть сильной. Ради него.
«Домой сегодня не поедем. Куда тебе за руль? – Нинель подхватила Ильдара под руку, – Чесноков сказал, тут, при роддоме, гостиница есть недорогая. Остановимся… В кинотеатр сходим. Мы ведь городское кино сто лет не смотрели».
Потом, сидя в прохладной тени зрительного зала, Нинель глядела на экран, но думала о своём. До разговора с Чесноковым, Нинель пришлось переступить через себя. Малолетняя дочка, родившая от чужого мужа, заставила её это сделать.
Грязные разговорчики за спиной о ней самой и о дочке, выяснение отношений с трактористовой женой, язвительные взгляды на работе, дескать, свою дочь воспитать не смогла, а чужих – в приюте воспитывает… Все это ранило Нелино сердце.
Но Нинель смирилась.
И дочь простила. Приняла ситуацию. Но ситуация изменилась. И как теперь быть?
«Злой рок. Порча. Наваждение»! – терзала себя Нинель, - в её семье, в семье заведующей сиротским приютом для «особенных» детей, родился ребенок с синдромом Дауна.
Разве такое возможно?
У Катьки вопрос о судьбе мальчика был закрыт. У Нели – открыт, потому что она не считала, в отличии от дочери, синдром Дауна избавлением от проблем. Она считала его ещё большей проблемой.
И если раньше, обклеивая обоями с Винни-пухом Катькину комнату, она снисходительно снизошла до дочкиного прощения, то теперь она поняла, что виноватой будет именно она, если сейчас не примет верного решения.
Фильм закончился. И Нинель приняла решение: даунёнок останется в больнице, а в селе, чтобы не стыдно людям в глаза смотреть было, Катька скажет, что роды были тяжёлые, и что ребёнок родился мёртвым… Город далеко, ни один Бараковец не подкопается.
продолжение следует
художник Виктор Низовцев