*НАЧАЛО.
Глава 35.
Николай шел по лесной тропе к старой топи. Дважды они с Аркынаем шли в ту сторону, и каждый раз знали, что могут не вернуться обратно. В те дни и сама тропа, и лес в округе словно были напитаны тревогой и каким-то незримым страхом.
Теперь же всё изменилось – лес гремел птичьими трелями, переговаривались белки в кронах зелёных вековых елей, во всём слышалась и билась жизнь. Николай не спешил, ноги пока ещё не очень хорошо его слушались, да и подышать хотелось.
Зачем позвала его Алмыса, того Николай не ведал, да и к чему гадать – вот уже скоро покажется жидкий кустистый подлесок, а за ним и заросли осоки по краю тягучего болота. Вот там и спросит у хозяйки, зачем занадобился. Зарянка, провожавшая его вместе с Марьей до околицы улыбалась и смешно морщила свой курносый носишко, и потому Николай понял – не навредит ему сегодня Алмыса, за другой надобностью позвала.
Выйдя к топи, Николай остановился в изумлении… ведь вот только недавно был он здесь, по-другому топь выглядела. Теперь перед ним открылось иссыхающая, покрытая серой травою и мёртвой ряской грязная лужа, хоть пока ещё и большая. На самом краю валялось что-то полуистлевшее, похожее на большую дохлую пиявку, и Николай понял, что это и есть тот самый червь, что едва Аркыная не сгубил насмерть. Теперь же он лежал здесь, превращаясь в прах.
- Алмыса! – крикнул Николай и голос его эхом простёрся по пустоши, в которую превращалась топь, - Это я!
Тишина была ему ответом, он сел на поваленное дерево на берегу и взял в руки маленький прутик. Обождёт немного, может выйдет к нему Алмыса, по всему видать, что недолго ещё осталось дышать старой топи, скоро от неё может того и останется, что небольшой кусок, вон там, под большой ивой. Видать, там глыбко, ещё живёт ряска и тёмная болотная вода.
Что же, и болото есть приют для живности, думал Николай, тоже жизнь даёт птицам и зверью какому, когда на нём нечисть не водится. Там, где давала тень старая ива, показалась Алмыса, она ступила на усыхающую траву, сама такая же увядающая и иссохшая. Туманная дымка едва прикрывала её босые ноги, она пыталась ступить на топь, но видать силы её иссякли, и она опустилась на кочку.
Николай встал и огляделся, едва приметная тропа шла по краю болота почти до самой ивы, и он двинулся туда.
- Благодарствуй, Николай, что пришёл по зову моему, - тихо проговорила Алмыса, - Я тебя позвала, чтобы сказать… ухожу я. Нет больше ничего, и меня уже почти нет… А ты знай – нельзя, чтоб осталось всё без Старейшего, убьёте его и нарушите нити, исчезнут тропы, всё сгинет.
- Никто его не станет убивать, на Белом озере он останется, не нам его судьбу вершить, - отозвался Николай, - А тебе я сказать хочу – я видел тогда, кто сгубил твоё дитя. Тот самый, чернявый да кудрявый, душою чёрный, это он в помощниках у Старейшего ходил. Сгинул он, Марья сказала. А хотя, кто уж теперь разберёт, кто чёрное зло сюда пустил, может и Старейший у кого в услужении был, кто свет желает сгубить. А только нет вины здесь живущих в том, от чего ты на свет озлилась.
- Я знаю. Теперь знаю, - Алмыса с трудом встала, - Только ненависть эта мне силы давала, а теперь…. Прощай, Николай. Напоследок совет тебе дам, коли станут тебя спрашивать, чего в награду хочешь, проси забвение. Видал ты сам, что память со мною сделала, Алмысой я стала, а ведь раньше… раньше я людям помогала, как Марья. Теперь Зарянка ею станет. Ей я свою силу отдала, пусть и против воли.
Тонкая фигурка Алмысы зашаталась, и Николай хотел было кинуться на помощь, но та только руку подняла, останавливая его порыв. Она шагнула с кочки в чёрную жижу, что ещё жила здесь, в тени старой ивы. Расступилась ряска, приняла Алмысу, потянула к себе.
- Постой! – крикнул Николай, - Не надо! Мы тебе поможем, и я, и Марья, да и Зарянка не откажет!
- Поможете…, - прошелестела Алмыса голосом, который стал похож на шелест рогоза у берега, - Не нужна мне помощь, устала я… Уходи, Николай, к себе уходи, в свой мир. Всё ты исполнил, как в пророчестве было сказано. Чиста душа твоя и дух силён. Дальше не будет в твоей судьбе чёрной силы, сам себе ты оберег.
Болотная жижа скрыла Алмысу, тут же вздыбилось болото, воронкой завертелось, а потом затянулось всё ряской, и покрылась она мелкими белыми цветами. Всякая душа покаяния себе ищет перед кончиною, подумал Николай и оглядев иссыхающую топь отправился в обратный путь.
Из кустов показалась седая медвежья морда, после и весь он появился, чуть прихрамывая на две лапы.
- И ты здесь, Аркынай, - усмехнулся Николай, - Ну что, как оно, жив?
- Жив, - рыкнул Человек-Медведь, - Разве ж я тебя одного отпущу, когда ты на топь идёшь. Пришлось и мне старые лапы мять. Что, теперь и топь очистилась, значит…
- Да, видать так, - Николай глянул на друга, - Скажи, Аркынай… а почему она сказала мне – проси себе в награду забвение?
- Ну, сама она жила, каждый день дитя своё вспоминая, сжигала её память. Вот и ты, скажи, тяжко ведь тебе Катерину твою вспоминать…
Николай промолчал. Что тут скажешь, когда так и есть! Ни минуты не было, чтоб он позабыл родной дом, и тех, кто там остался, его дожидать. Да вон как оно всё вышло… увидит ли он ещё когда-нибудь родную Картаполовку?
Медведь хлопнул Николая по спине тяжёлой когтистой лапой и пошёл в лес, ломая кусты.
- Аркынай! Ты куда? А что, к Марье не пойдёшь?
- Опосля, когда время придёт, - услышал Николай глухое рычанье за помятыми кустами, - А ты в шалаш мой приходи когда, попрощаться что ли!
Николай усмехнулся, свои у Медведя дела, вспомнилась ему и своя изба, зимний приют. Наверное, когда оправится Николай, снова вернётся на свою Волчью Тропу, Хозяином ходить. Сколько там ещё от дюжины-то лет осталось?
Вернулся Николай в дом к Марье задумчивый, устал малость и думал забраться на сеновал, хотелось побыть одному, грусть легла на душу. Марья тронула его за рукав, когда Николай торопливо обедал:
- Завтра утром ждут тебя. Старейший зовёт, другой здесь теперь Хранитель, без того нельзя. Утром провожу тебя, а покуда отдохни.
- Ты знаешь, Марьюшка, Алмыса… нет её, ушла. Сама решила так.
- Знаю. За тем она тебя и звала, попрощаться. Ступай, поспи, вон какой усталый.
Забрался Николай в душистое сено и тут же заснул. До утра ему снились яркие сны – и деревня его, Картаполовка, и дом новый, с украшенными резьбой ставенками, и дед Авдей на завалинке сидит щурится, а вот и Катя… Раскладывает белить холсты на яркое солнце, на её лице играют солнечные блики от стоявшей в ведре у колодца воды.
Утром Николай поднялся рано, заря только протянулась тонкой ниточкой на краю небосвода, душа волновалась. Что скажет ему этот Старейший… да и каким он будет?
Марья достала из печи горячий каравай, и накрыла его рушником, ребятишки ещё спали, раскинувшись на полатях, хорошо, благостно было в доме. Зарумянились мальчишечьи щёки, подумал Николай, когда сгинуло зло. А что-то и затосковалось ему вдруг…
Солнце поднялось над лесом, когда Николай и Марья шли по тропке к дому у озера, видимо, здесь и живёт теперь нонешний Старейший, старая-то изба недолго развалена простояла, сожгли её, кто – этого Николай не знал.
- Благодарствуй, Николай, что на зов мой отозвался, входи в дом, - сказал ему невысокий седой старик, вышедший на крыльцо дома, чтобы их встретить.
Николай оглядел хозяина дома – был он не так и стар, скорее в преклонных летах, ясные глаза под седыми бровями глядели по-доброму. В руке Старейший держал посох, только похож он был на обычную палку, чуть даже сучковатую, со сбитым концом.
- Здоров будь, добрый человек, - сказал ему Николай, он угадал, что всё тут про него знают, и рассказывать ему нечего.
Николай вошёл в светлую избу и огляделся. Всё, как у людей, обычно устроено, только у окна сидела Ирвил, сложив руки на коленях, и Николай приметил, что кожа на ладонях её была обожжена.
- Ну, скажи нам, добрый человек, что душа твоя просит? – Старейший улыбался одними глазами, - Окончена твоя дюжина лет, пошёл ты Волчьей Тропою хоть и без вины, по чужому велению. Пришла пора.
- А куда мне теперь? – горько усмехнулся Николай, - Нет у меня дома, семьи тоже нет. Дозволь, Старейший, мне и дальше ходить Тропою, да иной раз сюда возвращаться, отдохнуть и душой обогреться.
- Вижу я, о чем душа твоя тужит. Не желаешь ли ты забвения? Чтоб всё то, что стряслось с тобой, кануло во мрак и никогда не являлось тебе?
- Нет, отче, прошу! – воскликнул Николай, - Этого я не хочу!
- Быть так, ладно. Ступай, отдохни ещё, к Аркынаю сходи, попрощаться.
Николай хотел спросить, почему попрощаться, куда решили услать Аркыная, может и ему попроситься? Но смолчал, смутила его улыбка Ирвил, она смотрела на него своими зелёными глазами и качала головой.
В недоумении шёл Николай обратно в Марьин дом, ничего непонятно ему было, и даже осердился немного на Старейшего… Чудны речи говорить немудрено, а вот как их понять? Передумав идти к Марье, свернул Николай к мостку, за которым клён раскинулся, а там и до Аркынаева шалаша рукой подать.
- Да что сказать тут, - ворчал Аркынай, выслушав рассказ Николая о том, как он к теперешнему Старейшему ходил, - Ему дано видеть то, что нам не откроется. Мне вон вишь как означил – только здесь, в своём шалаше я в человека оборачиваться могу, а так и брожу медведем. Не тужи, сладится всё, как надобно.
Погостил Николай в осеннем шалаше, похлёбки поел с другом, и решил голову не ломать – Аркынай верно говорит. Стал думать, как вернётся волком на Тропу, как там всё без него, уж поди заботы просит.
Шёл он обратно к дому Марьи в таких думах, и удивился, что сама Марья его на мосту поджидает.
- Марьюшка, а ты тут чего? Али меня потеряла?
Улыбнулась Марья, погладила Николая по руке, а потом легонько этак толкнула в грудь. Полетел Николай с моста в бурливую воду, и увидал последнее – весёлые глаза Ярели, вспыхнули зелёные искры и всё погасло.
Очнулся Николай и понял, что веки разлепить не может, руками потёр лицо – всё инеем покрыто от его дыхания, и ресницы смёрзлись. А сам он сидит у костерка, над ним переплетены еловые ветки, как остяк старый его учил… Нарточка вот стоит, близ темнеет опушка ельника, дальше простирается Степешин лог, по которому догуливает буран, утихает.
«Это что же… значит, я еще и до Санадыш-озера не дошёл, буран пережидаю? Задремал что ль…Это же Степешин лог! – подумал Николай, - И всё это мне приснилось? Вон, и костерок не угас даже! Эко привиделось… Получается, что не был я ещё на Каркылае? И… никого не убил?!»
Николай вскочил на ноги, иней осыпался с его одежды, руки и ноги застыли и плохо слушались, но…. Как же? Ведь всё это было с ним! И Анийян с её малым сыночком, и Ирвил, и Аркынай с Марьей… Василёк и Федюнька! Дед Пигоза и его дочка-весна, Живика!.. Где они все? Где осенний шалаш, и его зимняя заимка, где избушка дедова в кустах сирени, у Пигоза-ручья! Нешто окончилась здесь Николаева Волчья Тропа!
Что же… Николай стоял, вдыхая аромат еловой хвои над его головой, смотрел на Степешин лог, буран утих, и снег засверкал в свете полной луны. Какую штуку устроил с ним этот странный буран, заставший его в дороге… Николай вздохнул и в голове у него вспыхнуло – так это значит, что нет никакого чернявого, кучерявого, и Катя ждёт его дома, вместе со старым дедом!
Не нужна ему больше Каркылаевская заимка, меховщик обойдётся без того обещанного, что посулил добыть умелый охотник! Теперь же соберёт он нарточку, и вперёд, домой, в родную Картаполовку!
Николай стряхнул иней с одежды, потёр озябшие ладони и выбрался из своего укрытия между елей, пора домой, нечего мешкать!
Чуть поодаль, на пушистом снежном одеяле, залитом жемчужным светом луны, сидела она. Та, которую принял Николай за диковинную рысь, сидела теперь чуть склонив голову на бок и глядела на него сверкающими зелёными глазами.
- Ирвил! – Николай ничего не забыл, ведь он не просил забвения, - Ирвил… благодарю тебя, Ирвил! И прошу – обними за меня тех, кого я полюбил и оставил… там!
Ирвил засияла, заискрилась, взвился снег и пропало всё, только звонкий девичий смех разнёсся над логом, до самого Лисьего глаза…
Над избами Картаполовки вились белые струйки дыма, кое-где горели тусклые огоньки в оконцах, а по пустой ночной улице шёл охотник, тянул свою нарточку и поторапливался. Вот и дом его, в окне свет – не гасила Катерина малую свечушку, ждала любимого!
Николай въехал во двор, зашлась душа! Скинул лыжи и стоит – ни шагу ступить, так стало радостно, что даже больно… Скрипнула дверь, на крылечко Катя выбежала, кутаясь в дедову безрукавку:
- Колюшка, ты ли? Нешто стряслось чего, что ты вернулся?!
- Нет, ничего не стряслось, - голос Николая дрожал, - Раздумал я… не пойду от вас с дедусей! Поди-тко и так справимся, без пушнины этой!
Обнял Катю, уткнулся в овчину дедовой безрукавки, зажмурился Николай, страшно было – а ну как сон это, и лежит он теперь на сеновале в Марьином дворе… А как тут разберёшь, где тот сон, а где явь, когда ты сам столько годов Волчьей Тропой ходил.
Закрылась за ними дверь, в оконце свет поярче стал, дед Авдей с печи слез, спрошать стал Николая, чего воротился, из печи щи достали, кормить охотника.
И не ведал Николай, кто глядит на него, незримый, стоя за плетнём, там, где вьётся снежная дымка, улыбается и радуется, кивая тем, кто стоит рядом и так же глядит на свет, что светит в оконцах Николаевой избы, и их всех тоже согревает.
Эпилог.
- Ну что, Ляксей, никак спишь уж давно? – дед Матвей поправил стекло на старенькой масляной лампе.
- Нет, дедусь, не сплю, - отозвался дедов гость, молодой студент Алексей, - Ох и хороши твои сказы, душа у меня так и поёт! И сказываешь ты как ладно, у меня так не получится никогда, хорошо, что записывать я стал на плёнку-то!
- Ну, плёнка, плёнка, - хмыкнул старый лесник, - Кому теперь надо стариковы байки слушать, всё ведь больше музыку модную к нам сюда везут, кто туристами по реке-то ходют! Бац да бац, ворон пугать только.
- А что же, дедусь, что дальше-то было с Николаем Корчуговым? Неужто и правда бросил охоту? И как жил? Или всё это сказка, не было такого человека?
- Как не было, был, а как же, - покачал головой дед Матвей, выплетая у корзины ручку, - Корчуговы-то и до сей поры в Липовке живут, и в Старокаменке сколь-то дворов имеется ихной-то фамилии. Бабка моя из их рода была, она мне сказ этот и поведала, Матрёной её звали. А Николай… да, на охоту больше никогда не бывал, хотя в лес часто наведывался. И кто с ним ходил, сказывали – всегда он с поклоном да с подношением Хозяину, Лешему-то, значица, в лес приходил. И лишнего не брал никогда – дрова если, так сколько необходимость есть, и прочее такое – грибы, ягоды, орех. А жил чем? По дереву мастер был умелый, да то ремесло стал ладить, которому его в отрочестве обучили – камень стал править, и шибко ему в том удача была. Ходил на сопки, и на Гряду тоже, чтоб найти то, из чего опосля такое сотворял, что диву все давались – нешто такое может человек! И словно кто камни ему открывал на Гряде-то, такая удача ему в тех поисках бывала. Из города к нему наезжали важные господа, покупали его работы, денег много давали да друг друга перебить в цене старались. Сказывали, что даже подрались однажды двое, всё хотели фигурку ирбиса купить у него, уж какая она была диковинная, из белого камня, что в народе лунным кличут. Жена его Катерина, детишек семеро выросло, все справные, при деле были, как выросли. Хорошо жил, добрый был, к людям ласковый, помогал кому то надобно бывало. И рушник у него был, такой работы в наших краях мастерицы не ведали, а Николай его берёг пуще ока. Порой с тоскою глядел на рушник, и с кем-то тихо говорил, а может и сам с собою. Как его не стало, Николая-то, и его ведь век не вечен, сказывают, будто в тот миг и рушник тот шитый растаял, словно и не бывало его, дымка блеснула над ним, и пропала. Ну, вот и весь сказ, Ляксей. Спать пора налаживаться, давай-кось вечорять станем, час уж поздний.
Алексей вздохнул. Сказка да не сказка это была, так ему думалось, глядел он в окно, как висит над лесом полная луна, серебрит речку, а за ней и Гряда, и Степешин лог простирается, а дальше там, знает Алексей, круглое озерко, которое Лисьим глазом кличут… Вот может там и живёт теперь Хозяин, может и не умер Николай тогда, когда век его кончился, а ушёл туда, где зимняя его избушка, и на мягких лапах идёт там снежной тропою чудна́я рысь, серебристая, и осенний шалаш его друга притаился за резным багряным клёном, и Пигоза-ручей звенит, как весенняя песня Живики. И где Марья, Мать-Земля, стоит у плетня и ждёт, глядя на тот мосток, у которого плещутся смешливые помощницы Ярели.
От администратора канала:
Дорогие Друзья, рассказ "Волчья тропа" из цикла рассказов Алёны Берндт "Лесниковы байки", окончен. Сейчас на канале будет недельный перерыв, а далее мы представим вам четвёртый рассказ из этого цикла, он называется "Горошкино зеркальце".
Все текстовые материалы канала "Сказы старого мельника" являются объектом авторского права. Запрещено копирование, распространение (в том числе путем копирования на другие ресурсы и сайты в сети Интернет), а также любое использование материалов данного канала без предварительного согласования с правообладателем. Коммерческое использование запрещено.