Люська была молода и долго страдать не умела.
Она, уж было, стала забывать, как когда-то цапалась с ненавистной Бегемотихой, но беда не приходит одна.
Беременность, сильно затянутая на фоне прощанья с Володей, - вот что теперь заботило Людмилу.
- Аборт делать не буду, – сказала, как отрезала, врачиха. – И к бабкам ходить не советую. Сдохнешь.
«Надо к Владимиру срочно бежать, с ним разбираться. Пусть отпишет квартиру, раз обрюхатил», – сообразила Люська. Но она опоздала. Внезапный почечный приступ убил виновника несчастий.
Людмила растерялась: «Чё с пузом делать?».
Но, как говориться «на ловца, и зверь бежит». В один прекрасный весенний вечер Люська вышла с матерью в огород и услыхала музыку.
«Как душевно Стёпка слепой на гармошке играет, – вздохнула Люськина родительница, – так красиво да жалостливо выводит, душу на изнанку выворачивает».
Людмила скоренько вскопала грядку и юркнула в дом, а через пять минут уже выпорхнула обратно. Нарядная.
- Ты куда? – вслед дочке, крикнула мать.
- Пойду погуляю, – «вильнула хвостом» вдохновлённая Людмила. Только мать её и видела.
Брат слепого Степана, Иван оказался лёгкой Люськиной добычей. Простачок, телёнок. Верёвочку вяжи на шею и веди, куда хочешь, хоть за тридевять земель. Но Людмила далеко ходить не хотела. Парочка да стога сена добрела, там и упала.
Ванька влюбился, женился. В семье молодых родился Андрей, нагулянный ребёнок.
***
Наступила осень.
Я сидела на краю картофельного поля. По всей его длине, разделяя земельный участок на мой и соседский, тянулась необработанная, заросшая сорняками полутораметровая полоса.
Это было моё любимое место.
Здесь, примерно посередине огородной обочины, я придумала сделать очаг. Приволокла несколько кирпичей, чугунную плиту с дыркой для крохотного чумазого чугунка, да и установила всю эту нехитрую конструкцию себе на радость.
Вот и сегодня, последним прохладным утром августа, в резиновых мужских сапогах по колено и выцветшей от старости фуфайке, я сидела на перевернутом вверх дном ведре, рядом со своей походной кухней, и ждала, когда в чугуне сварится картошка.
- Ну что, Ангелочек, настроение каково? – Лев предстал предо мной неожиданно.
- Во! – радостно заверещала я и кинулась ему на шею, обрадовавшись возможности поболтать о том да о сём.
– Горячей картошкой угостишь?
- А то! Она уже готова!
Я опрокинула ещё одно ведро вверх дном, приглашая присесть желанного гостя.
Лев устроился и сглотнул слюну.
- Идите, сюда, мои хорошие, – алюминиевой ложкой я выуживала из чугуна дымящиеся клубни.
Потом, не желая ждать, ойкая, айкая и обжигая пальцы, мы со Львом стягивали с картофелин новенькую кожу, сыпали на отвоёванные бока крупные кристаллы соли и с наслаждением вгрызались зубами в их рыхлую плоть.
- Как живешь? – с набитым ртом, поинтересовался Лев.
- Так в деревню ж, учительница Майя Валентиновна приехала. Лена будет танцевать!
- Значит, больше не ревёшь?
- Не - а
Смеясь, мы принялись вспоминать как я убивалась, разыскивая балерину. Потом мы с Творцом обнялись. И прямо у меня в объятиях Лев растаял.
***
Первый сентябрьский день в Бараке выдался сухим и солнечным.
Утром, в тесной кухоньке, Елена шумно мыла лицо; вдавливала тяжёлый «язычок» в тело рукомойника. А тот, под напором воды, раздраженно дребезжа и лязгая, нёсся вниз, наперегонки с вертлявой, хитрой струйкой.
Бабка Нюра тем временем вынула из ящика комода, бережно завернутые в наволочку, лакированные чёрные туфельки.
«Лена, иди сюда, – Нюрушке не терпелось порадовать внучку обновкой.
Ленка вышла из-за занавески в одних цветастых трусиках. Заблестела глазами, расторопно орудуя худенькими конечностями, надела туфли, прошлась по тёплому полу, разлинованному геометрическими солнечными бликами, демонстративной походкой.
- С запасом», – обжив обновку, сообщила старухе девочка.
- Вот и хорошо, из большого не выпадешь, – довольная собой, буркнула бабка и поплелась в сени, где в прохладе берёзовых веников, на лавке, стояла пол-литровая баночка утреннего козьего молока.
После завтрака Лена, и Нюра вышли на улицу. Медведко, завидев расфуфыренную Ленку, разочарованно смекнул, что хлебной корки из рук девочки ему сегодня не видать, и обиженно, вместе со всеми, поплёлся в палисадник.
Нюра наломала для внучки золотых шаров, голубеньких октябринок и добавила алую астру. Сунув внучке букет, осенила Лену крестным знаменем, крутанула её от себя, и подпихнула легонько в спину.
Медведко проводил Лену до ближайшего болотца. Но потом развернулся.
Не хотел мочить лапки.
***
Майе Валентиновне для обучения детей хореографии в школе выделили помещение, пустующий кабинет. При нём имелась лабораторная комнатка, с заспиртованными тушками жаб; с извилистыми телами ленточных червей-паразитов в прозрачных банках; со скелетом в натуральную величину и с муляжами фруктов.
Этакий чуланчик с биологическими экспонатами.
Майя осталась очень довольна. Кабинет оказался просторным, а лаборатория, в минуты усталости, могла послужить укрытием от посторонних глаз.
В учительской Майя Молодкина застала соседку по учительскому дому, Настасью Петровну Кольцову.
- Запасайся теплой одеждой. А то околеешь, - глядя на белую синтетическую новенькой коллеги, по-отечески назидательно, посоветовала Настасья Петровна. В нашей школе зимой вода в умывальниках стынет… Сапоги-то есть?
- Зимние?
- Резиновые.
- Есть полусапожки. Из кожзаменителя.
- Не годятся… Тебе нужно не лапшу цедить. А грязь месить! Купи резиновые сапоги с высоким голенищем. Скоро дожди польют, и ты свои полусапожки утопишь в жиже.
Прозвенел звонок.
Настасья Петровна плотнее закуталась в серую пуховую шаль, хотя день был сухой и солнечный, ссутулилась и, шурша растоптанной обувкой, засеменила по школьному коридору, оставив Майю осмысливать сказанное.
Потом, стоя на линейке Майя Валентиновна с опаской вглядывалась в лица ребятишек. Некоторые из её будущих учеников имели вид сугубо хулиганский, с недобрым лукавством блестели глазами, и явно предвкушали момент, когда над новой «училкой» можно будет подшутить.
Майя нервничала и переводила взгляд на детей с добрыми глазами. Такие здесь было много.
Они стояли, причесанные и отутюженные, неуклюже держали в руках георгины и гладиолусы, срезанные недавно в огороде. Букетов Майе было подарено много. С самым красивым из них, она отправилась домой, после того, как 1 сентябрьская торжественная церемония подошла к концу.
Майя Валентиновна пересекала лужок с уже усохшей и скудной сентябрьской травой. В одной руке – дамская сумочка. Во второй – охапка цветов.
На ту пору неподалеку, в поисках еды, шныряла корова, голодная и злая. Завидев Майю, костлявое животное галопом бросилась к добыче.
При этом било копытами так, что земля содрогалась.
Достигнув цели, животное притормозило, и с остервенением бросилась хищным ртом выдирать из рук жертвы сочные и свежие растения.
Майя испугалась. Ведь перед ней мелькали жёлтые зубы. Молодкина сдалась и расцепила руку.
Неожиданно, откуда-то сзади, она услышала звук, похожий на кудахтанье курицы. Майя обернулась.
За её спиной, хромая и спотыкаясь, бежала бабуля с длинной вицей, хозяйка коровы.
Старуха махала веткой из стороны в сторону, дескать, сейчас тебе помогу. Но при этом, она так ядовито подхихикивала, довольно шамкая пустым ртом, что было понятно: её умиляла проделка рогатого чудовища.
Майе сделалось обидно.
Мало того, что кровавой больной занозой завяз в сердце Серега Кречетов, так ещё и цветы «корова языком слизнула».
***
Зато на утро Майя Валентиновна пробудилась в приподнятом, деловом настроении. Работа всегда помогала девушке отвлечься от ненужных, гнетущих переживаний.
Вот и теперь, так вероломно покинутая женихом, Майя решила расценивать своё, наверняка, временное, пребывание в Бараке, как курс терапии в загородном санатории. В очень скромном санатории.
И курсовка, такая карманная книжечка, куда медицинские работники ставят пометки о назначении процедур, у Майи Валентиновны тоже была. Но немножко другая. Ею являлась записная книжка с расписанием школьных занятий.
Вот девочки второго класса дружной щебечущей стайкой ввалились в кабинет. Перед ними, вытянув себя в тугую струночку, облачённая в чёрную балетную пачку и обутая в пуанты, стояла Майя Валентиновна.
Белокурые кудряшки, которые так беззаботно резвились у неё на голове вчера, сегодня лишились свободы. Теперь они были растянуты и закручены в тугой узел на затылке. Так не забалуешь!
***
Мне страсть, как хотелось побыть балеринкой, поэтому я ввалила эфирное тело в репетиционное помещение.
Я представляла себе, что уроки Майи Валентиновны окажутся похожими на уроки физкультуры, что я буду летать за Ленкой, расправив крылья, как полоумная цапля.
Но этого не случилось.
Первый урок хореографии, напомнил мне сеанс аэробики, которую во времена моего взросления показывали по телевизору.
Я смотрела на Майю и любовалась.
Если бы я не была Ангелиной, я бы, наверняка, подумала: «Как Серега Кречетов смог от такой женщины отказаться?».
Но я – Ангелина.
Я знаю, как.
***
Я притомясь, завалилась на пуфик, ангельским зрением увидала, что происходит за стенами кабинета.
Настасья Петровна, стараясь не шаркать ногами, тихонечко, кралась в учительскую.
Она частенько так делала.
Уличала момент, когда учительская пуста. Выжидала минут десять, после звонка – и бесшумно пускалась в путь.
У Петровны была тайна.
На дне её коричневой сумки с заедающей «молнией», таился старенький термос, который давно не держал тепло. Внутри термоса – настойка. Состав настойки прост, водка и ягоды. Рецепт-то, может, и вправду немудрен, но слишком сложны были отношения Настасьи Петровны с рябиновым терпким напитком. После кончины мужа, она частенько прихлебывала зелье. По глоточку, два. Однако, в течение дня, пригубить рябиновки хотелось не однажды. Но что с того? Рябиновкой Петровна грела душу.
Одурманенной женщине верилось, что четверо взрослых детей найдут время, приедут. Что дальний путь для них – не помеха. И что у неё, Настасьи Петровны Кольцовой, на дворе когда-нибудь будет праздник.
***
Да, глоток рябиновки Настасья Петровна грехом не считала.
Другое дело – прелюбодеяние и разврат. Петровна его носом чуяла.
В школе была библиотека. Местная почтальонка Анжела исправно доставляла туда свежую прессу.
Анжела приходила часам к трем, когда кабинеты уже пустели. И кое-кому из педагогов «сходили с рук» безобидные шалости.
- Анжелочка, душа моя! Какая же ты ладненькая, славненькая. Персик ты мой спелый, яблочко румяное, – это физик, сильно похожий на Льва Толстого, завёл приветную трель в честь очередного пришествия ядреной почтальонши.
Говорил Толстой специально погромче, чтобы все слышали и думали, что он шутит.
- Опять трясёт «барахлом»! - передёргивало от услышанного Настасью Петровну.
А Толстой в библиотеке мурыжил Анжелу, норовил погладить, приобнять. Но одинокая Анжела против любовного сношения с педагогом была категорически против.
Она бы как вдарила физику тяжёлым кулаком прямиком в толоконный лоб … Вот только призраком плыла перед глазами затюканная, с тоскливой улыбкой, плохо одетая учительская супруга. С тремя сыновьями, брюхатой снохою, и кучей внучаток в комплекте.
- Вдруг прибью! – мгновенно спохватывалась Анжела и от замысла отступала.
***
А месяц спустя, Нюрушка захворала.
Пластмассовое сердечко, подаренное Львом, нервно пульсировало синим. Это означало, что плохи дела. Помрет Нюра, Ленку любить будет некому.
Старуха лежала на заправленной кровати, под пуховой шалью, спасая иссохшее тельце, пришибленное лихорадкой. Круглые дешевые таблетки организм уже не принимал. Нюрушку рвало, а столбик ртутного градусника всё упрямился вперёд, но всё-таки встрял на ометине тридцать девять.
Елена танцевала в школе, и Нюре некому было помочь.
- Да что ж такое твориться? –
Увидав старуху, всеми брошенную и больную, взбеленилась я. – Неужели старухе стакан воды подать некому? Ау, где вы, добрые люди?
Я кинулась искать по деревне хорошего человека.
Чуть приподнявшись над избами, я увидела, как перекинув через плечо огромную сумку, рассекая лужи резиновыми мужскими сапогами, вдоль села несётся почтальонша. Чутье ангела мне подсказало: «Иди за ней».
Односельчане величали почтальоншу Анжелу «Кастрюлей».
Обидное имечко двадцатисемилетней молодой женщине было присвоено за то, что она, коренастая, ширококостная проворная молодая баба, крепко стояла ногами-столбиками на нашей земле.
А ведь Анжела вполне годилась на роль милосердного человека.
Каждое утро, в любое ненастье, она разносила почту по окрестным деревням, до которых добиралась на рейсовом автобусе.
Анжела развозила пенсии и газеты, которые селяне выписывали по стародавней привычке.
***
Ровно в шесть утра, в окне здания почты загорался свет. Анжела жила тут же, за деревянной загородкой. Выходит, на одной половине дома Кастрюля обитала, на другой – работала. Очень удобно.
Итак, Анжела умывалась, и наполняла водой эмалированный чайник. Под ним оживали багровые змеи-спирали, чайник пугался, дрожал и выпускал-таки пар.
Позавтракав, женщина, уже перейдя на рабочую половину дома, неспешно ставила на стул болотного цвета сумку, а та, как голодная гигантская жаба «заглатывала» всю заготовленную Анжелой корреспонденцию.
И только после этого Анжела пила чай. Ей нравился липовый цвет. Сушеные «вертолетики» липовых листьев напоминали почтальонше золотистых стрекоз. И оттого, на душе у Анжелы даже зимой становилось теплее.
Ещё Кастрюля любила баранки с мёдом. Каждый раз, приходя в магазин, она слышала от продавщицы привычное:
- Баранки свежие. Брать будешь?
- Давай, – соглашалась Анжела.
Впрочем, однажды, торговка пустила продуктовую ориентацию в другое русло.
- Анжела, смотри-ка, какую вкусняшку нам завезли, – пропела она пачтальонше, всучив ей в руки маленькую жестяную баночку.
- Мясо криля? – подняла глаза от этикетки разочарованная Анжела. – Зачем оно мне?
- Как зачем? – резко психанула продавщица. – Под подушку складывать! Это же деликатес! Городские интеллигенты такое яство только по праздникам кушают. С шампанским и ананасами. А ты нос воротишь!
- Да не хочу я твое яство, – упрямилась Кастрюля.
- Ага, потому что лень новое пробовать! Бери, потом спасибо скажешь, –
рассердилась «магазинная королева», и, клацнув бусинами счёт, невозмутимо отложила в их память креветочную стоимость.
Когда дома Анжела вскрыла банку, её почти стошнило. В мутном рассоле плавали белёсые тельца креветок.
- Ну, копия личинок навозных, –
с отвращением подумала Кастрюля, - ни за что их есть не буду, интеллигенции больше достанется.
В общем, мясо криля не пошло. Да и зачем?
Анжела предпочитала другую пищу, простую и понятную. Горячую варёную картошечку, с маслицем, с капусточкой, с хвостом селедочки. Пирожочки из пресного теста в сковородке жареные. Пельмешки, шанежки, ну разве такая снедь не вкусна? Кому как.
Вот и Анжела была на любителя. Потому до сих пор и была не замужем.
***
Напившись каждодневного утреннего чая с баранками, Кастрюля спешила на автобусную остановку. Пазик ждать не будет.
Потом тряслась до соседней деревни, где её уже поджидало местное старичье. Анжела старалась не просто распихивать газеты по холодным бездушным почтовым ящикам, а отдавать их живому, дышащему человеку.
Почтальонше казалось, что так лучше, потому что свежая пресса, это как только что испеченный, ещё тёпленький хлебушко. Её лучше передавать из рук в руки, чтоб она не растеряла силы.
Деревенские жители Анжелу уважали.
«Она не то, что продавщица! – сетовали старушки, – продавщицу переспросишь, так она так гавкнет – испугаешься! Анжела не такая. Она с пожилыми людьми всегда громко разговаривает, всегда всё объяснит. Она даже письма писать помогает. И телеграммы слать».
«Ну вот, есть кому за Нюрушкой в трудный момент присмотреть, –
с облегчением подумала я, шепнув Анжеле в ушко наставленье Божье.
Через час у старухи в избе уже весело хрустел дровами прожорливый камин. На столе дымилась чашка горячего вермишелевого супа, а Нюрушка, осторожно усаживаясь на табурет, благодарно улыбалась заботе пусть не родного по крови, но милосердного человека.
Я глянула на пластмассовое сердечко.
Оно окрасилось в пурпурный цвет.
«Надо искать родителей Елены, – решила я, – А то Нюрушка «не ровен час» помрёт, и останется Ленка одна на белом свете».
продолжение следует
художник Владимир Низовцев