Париж, 19 октября 1849 года. Церковь Святой Мадлены наполнена звуками "Реквиема" Моцарта. Полина Виардо и Лаблаш поют так проникновенно, что даже самые закоренелые скептики украдкой вытирают слезы. Весь музыкальный бомонд Парижа пришел проститься с Фредериком Шопеном.
Церковные служки едва успевают менять свечи, их гасят потоки слез великосветских дам. На улице толпится народ, который не смог протиснуться в храм. Даже уличные торговцы приглушили свои крики, словно боясь потревожить последний покой великого музыканта.
Среди моря черных сюртуков и траурных платьев мелькают знакомые лица: вот Делакруа утешает рыдающую графиню д'Агу, вот Лист с непривычно строгим выражением лица дирижирует оркестром, исполняющим похоронный марш самого Шопена.
Но одного человека нет среди скорбящих. Той единственной, которая девять лет была его музой, возлюбленной, сиделкой и мучительницей. Той, что носила мужские костюмы и писала романы под мужским именем. Той, что обещала быть рядом в его последний час, но не сдержала обещания.
— Она говорила, что я умру у нее на руках, но она обманула меня, — прошептал Шопен за несколько дней до смерти.
Жорж Санд, гроза парижских салонов и королева литературных скандалов, не пришла проводить в последний путь человека, которого, возможно, любила больше всех. А может быть, именно поэтому и не пришла.
Эта история началась тринадцать лет назад, в один дождливый октябрьский вечер, когда утонченный польский музыкант с внешностью херувима впервые встретил женщину, которая курила сигары и носила панталоны. Никто тогда и подумать не мог, что эта встреча изменит их жизни навсегда.
Музыкант и амазонка
Осенний дождь нагонял на Шопена тоску. В тот промозглый октябрьский вечер 1836 года музыкант сидел у камина в своей парижской квартире и размышлял о превратностях судьбы. Недавно его бросила невеста, графиня Мария Водзинская, чьи родители сочли больного музыканта неподходящей партией для дочери. К счастью, в дверь постучал его давний приятель Франшом.
— У графини д'Агу сегодня музыкальный вечер. Поедешь? Там будет весь Париж.
Шопен, обрадованный возможностью развеять меланхолию, поспешно оделся. Всю дорогу он молчал, погруженный в какие-то свои мысли.
— Что с тобой, Фредерик? У тебя такое лицо, будто ты слышишь еще не написанную мелодию! — пошутил Франшом.
— Возможно, это только предчувствие мелодии или предчувствие чего-то большего, — задумчиво ответил Шопен.
В салоне графини пахло фиалками. Как только Шопен появился на пороге, его тут же окружили поклонницы. Дамы наперебой умоляли его сыграть. Музыкант слегка поклонился и сел за рояль.
В тот вечер его пальцы творили чудеса. Звуки, похожие на хрустальные капли дождя, наполнили зал. Даже Ференц Лист, этот признанный король фортепиано, слушал с закрытыми глазами, отдаваясь волшебству музыки.
Закончив играть, Шопен поднял глаза и замер. Перед ним, опираясь о рояль, стояла странная особа. На ней был мужской сюртук, узкие брюки и сапоги для верховой езды. В руке дымилась сигара - неслыханная дерзость для дамы из приличного общества. Но самым удивительным были её глаза, такие огромные, темные и пронзительные. Они смотрели на музыканта с таким восхищением, словно пытались заглянуть в самую душу.
— Познакомьтесь, месье Шопен, — поспешила вмешаться хозяйка салона, — мадам Санд.
Шопен едва заметно кивнул. Конечно, он слышал об этой скандальной писательнице, которая взяла мужской псевдоним и шокировала общество не только своими романами, но и манерой одеваться. Парижские остряки называли её "литературной амазонкой" и утверждали, что она меняет кавалеров чаще, чем перчатки.
— Ваша музыка божественна, — произнесла Жорж Санд низким, почти мужским голосом. — В ней столько страсти.
Шопен поморщился. Эта женщина в мужском костюме показалась ему вульгарной и неприятной. Он сухо поклонился и отошел к другим гостям.
— Какая несимпатичная особа, — шепнул он графине д'Агу. — И женщина ли она вообще?
Но судьба уже готовила свою изощренную шутку. Через несколько минут Санд снова оказалась рядом с ним. На этот раз от неё исходил тонкий аромат фиалок, а в глазах плясали озорные искорки. Она говорила о музыке так проникновенно, что Шопен невольно заслушался.
К концу вечера он с удивлением обнаружил, что эта странная женщина вовсе не кажется ему такой уж неприятной. В ней было что-то притягательное, какая-то загадка, которую хотелось разгадать.
Танец над пропастью
Париж бурлил сплетнями. Ещё бы! Сама Жорж Санд, гроза добропорядочных буржуа, взялась приручать утончённого Шопена. Она появлялась на всех концертах музыканта, словно случайно оказывалась в тех же салонах, а её пронзительный взгляд преследовал его повсюду.
— Бедный Фредерик, — шептались дамы за веерами, — эта страшная женщина погубит его нежную душу.
А "страшная женщина" тем временем разворачивала настоящую осаду. Она говорила о его музыке так, как никто другой. Она не просто хвалила технику или мелодичность, а понимала самую суть. В её словах Шопен находил отзвуки собственных мыслей.
Однако внешность Санд по-прежнему удивляла музыканта. Когда она появлялась в очередном мужском наряде со своей неизменной сигарой, Шопен морщился, как от фальшивой ноты. И тогда Аврора (так звали Жорж Санд при крещении) начала менять тактику. В его присутствии она стала носить платья.
— Только ради вас, дорогой Фредерик, — улыбалась она. — Вы единственный мужчина в Париже, который заставил меня вспомнить, что я женщина.
Шопен был единственным, кто называл её настоящим именем Аврора. Словно пытался разглядеть в этой эксцентричной особе ту нежную зарю, которая скрывалась под маской Жорж Санд.
Их отношения напоминали сложный танец - два шага вперёд, шаг назад. Она атаковала, он отступал. Она преследовала, он ускользал. Пока однажды…
— Ваша музыка, — сказала она после очередного концерта, — стоит всех моих романов.
И в этот момент что-то надломилось в душе Шопена. Он увидел в её глазах не только восхищение, но и понимание. Тонкая душа музыканта потянулась к этой необузданной силе, как цветок тянется к солнцу.
Париж затаил дыхание. Все ждали, чем закончится этот странный роман между Орфеем в кружевных манжетах и амазонкой с сигарой. Делали ставки, сколько продержится нежный Шопен рядом с женщиной, которая разбила сердце самому Альфреду де Мюссе?
— Она его сожрёт, как богомол самца! — предрекали одни.
— Он её облагородит! — возражали другие.
— Они оба сойдут с ума, — качали головами третьи.
А влюблённые тем временем создали свой собственный мир. Он играл для неё новые композиции, она читала ему отрывки из своих романов. Его музыка становилась страстнее, её проза тоньше и поэтичнее.
Но здоровье Шопена, и без того слабое, стало ухудшаться. Он часто кашлял, и этот кашель пугал Аврору больше, чем все пересуды парижского света. Тогда она решила увезти возлюбленного туда, где вечное лето и целебный воздух - на остров Майорка.
— Мы будем жить в старинном монастыре, — рисовала она радужные картины. — Вы поправитесь, будете много сочинять.
Шопен согласился. Разве мог он отказать женщине, которая смотрела на него такими влюблёнными глазами? Но ни он, ни она даже не подозревали, какое испытание ждёт их впереди.
Испанская трагикомедия
Майорка встретила влюблённых проливным дождём. Казалось, небо оплакивало заранее их роман, словно зная, чем всё закончится. Но Аврора была полна энтузиазма. Она нашла чудесный дом с видом на море, и первые дни прошли как в сказке.
Идиллия длилась ровно до первого приступа кашля Шопена. Хозяин дома, услышав зловещие звуки, ворвался к ним без стука:
— Чахотка! Вон из моего дома! И заплатите за мебель, постельное бельё и побелку стен!
— Но позвольте, — возмутилась Санд, — какая побелка?
— По нашим законам, всё, чего касался больной, нужно сжечь.
Аврора выложила кругленькую сумму, но это было только начало их злоключений. Весть о больном иностранце разлетелась по острову быстрее, чем морской бриз. Ни один домовладелец не хотел пускать их на порог.
В отчаянии Санд нашла заброшенный монастырь в горах. Шопен, привыкший к парижскому комфорту, пришёл в ужас от голых стен и отсутствия мебели. Но главное, здесь не было фортепиано.
— Я умру без музыки! — стонал композитор, кутаясь в шерстяной плед.
И тогда Аврора совершила подвиг, достойный античных героев. Она наняла целую роту солдат, чтобы втащить инструмент по горной тропе в монастырь. Зрелище было фантастическое. Два десятка бравых испанцев, чертыхаясь на всех диалектах Майорки, тащили фортепиано, а во главе процессии шествовала женщина в мужском костюме, покрикивая:
— Осторожнее, сеньоры! Это не ящик с апельсинами, это душа моего возлюбленного!
Но и в монастыре их ждали сюрпризы. Местные монахи, удивленные совместной жизнью незамужней пары, каждое утро служили молебен об их заблудших душах. А по ночам под окнами бродили крестьяне, желавшие посмотреть на "одержимого дьяволом музыканта" и его "ведьму в штанах".
Шопен страдал. Он кутался в пледы, пил горячий шоколад и капризничал как избалованный ребёнок. Аврора металась между аптекой, кухней и его постелью. Она варила бульоны, растирала его грудь можжевеловой мазью и выслушивала бесконечные жалобы.
— Эти свиньи под окном. — стонал Шопен. — Они хрюкают громче, чем я кашляю.
— Это не свиньи, дорогой, это местные жители поют народные песни.
— А эта ужасная еда. Как можно есть такой жёсткий хлеб?
— Но ведь ты сам не притронулся к мягкому.
Когда наконец удалось найти корабль, готовый взять их обратно во Францию, капитан предоставил им самую плохую каюту. Всю дорогу Шопен возмущался тем, что свиньям в трюме живётся лучше, чем ему.
— Может быть, — не выдержала однажды Аврора, — тебе стоит поменяться с ними местами?
Это была их первая серьёзная размолвка. Романтическая любовь начинала трещать под напором быта, болезни и взаимного раздражения. Но самое страшное испытание ждало их впереди, в родовом поместье Санд, куда она решила перевезти выздоравливающего возлюбленного.
Семейная идиллия с привкусом полыни
Аврора превратила поместье в настоящий рай для своего гения. В его комнате всегда горел камин, на столике дымился горячий шоколад, а в саду она выращивала специально для него редкие цветы. Под её неусыпной заботой Шопен расцвёл, словно один из этих экзотических бутонов.
Он сочинял как одержимый. Из-под его пальцев рождались лучшие произведения, когда-либо написанные в этих стенах. Аврора тоже переживала творческий подъём, она работала над романом "Консуэло", который критики позже назовут вершиной её творчества.
Но семейная идиллия имела свою оборотную сторону. Шопен, привыкший к великосветским салонам, никак не мог приспособиться к богемному образу жизни Авроры. Его раздражали её друзья, растрёпанные поэты-демократы, которые целыми днями спорили о политике и читали революционные стихи.
— Милая, — морщился он, — неужели необходимо кормить этих оборванцев?
— Они не оборванцы, а гении. — возмущалась Аврора. — Просто пока непризнанные.
— Но они едят руками. И этот ужасный запах табака.
— Зато они искренни. Не то что твои напудренные аристократы.
К тому же в доме жили дети Авроры - Морис и Соланж. Шопен, никогда не имевший дела с подростками, вздумал их воспитывать. Особенно он невзлюбил Мориса, считая его избалованным и невоспитанным.
— Этот мальчишка целыми днями носится по дому как угорелый. — жаловался он Авроре.
— Он просто живой ребёнок.
— Он топает как стадо бизонов. Я не могу сосредоточиться.
Зато с Соланж у Шопена сложились особые отношения. Девочка была музыкально одарена, и он с удовольствием давал ей уроки. Аврора наблюдала за их занятиями с растущей тревогой. Её дочь, унаследовавшая материнский темперамент, явно неровно дышала к красивому музыканту.
Однажды утром Соланж, якобы случайно, забыла закрыть дверь ванной комнаты, когда принимала ванну. Шопен, проходивший мимо, отвернулся с таким возмущением, что девушка расхохоталась:
— Какой же вы чопорный, месье Шопен. Неудивительно, что маман заскучала.
Эта фраза попала в цель. Шопен начал замечать, что Аврора всё чаще запирается в своём кабинете, ссылаясь на работу над новым романом. А по ночам из её окна доносился запах крепкого табака, она снова курила свои любимые сигары, от которых отказалась ради него.
Их любовь медленно остывала, как забытая чашка чая. Она всё чаще раздражалась его капризами, он её независимостью. Она называла его "бедный больной", он её "неисправимой демократкой".
Развязка приближалась, и первой это почувствовала коварная Соланж.
От любви до ненависти
Роман "Лукреция Флориани" появился на прилавках парижских книжных лавок весной 1847 года. Аврора Дюдеван, она же Жорж Санд, превзошла саму себя в искусстве литературной мести. Под видом любовной истории она препарировала свои отношения с Шопеном, не пощадив ни единой его слабости.
Главный герой, принц Кароль - болезненный, капризный аристократ, влюбляется в актрису Лукрецию, женщину свободных нравов и демократических взглядов. Любой читатель без труда узнавал в изнеженном принце великого композитора, а в Лукреции саму писательницу.
Шопен читал роман в своей комнате в Ноане, и с каждой страницей его лицо становилось всё бледнее. Вот Лукреция жалуется на "детскую мнительность" своего возлюбленного, вот высмеивает его "аристократические предрассудки", вот описывает его "смешную ревность".
А через пару страниц подробности их интимной жизни, о которых в приличном обществе даже шёпотом не говорили. Шопен хватался за сердце, но продолжал читать, словно человек, который не может оторвать взгляд от собственной катастрофы.
Соланж, конечно, подлила масла в огонь:
— Бедный месье Шопен. Мама использовала вас как натурщика для своего романа. Но знаете, что самое неприятное? Она пишет новый роман, и там вы предстанете ещё в худшем свете.
Это была ложь, ведь никакого нового романа не существовало. Но Шопен поверил. В тот же вечер он собрал вещи и навсегда покинул Ноан, даже не попрощавшись с Авророй.
Париж встретил его сочувственными взглядами за спиной. Все читали "Лукрецию Флориани", все обсуждали пикантные подробности романа знаменитой пары. Некоторые дамы демонстративно перестали подавать руку Жорж Санд, считая недопустимым такое публичное унижение мужчины.
Но настоящий удар ждал Шопена впереди. На благотворительном концерте в пользу польских эмигрантов он увидел сцену, от которой у него потемнело в глазах. Его бывшая возлюбленная, одетая в свой неизменный мужской костюм, стояла в окружении каких-то подозрительных личностей в рабочих блузах. Один из них, с всклокоченной бородой, обнимал её за плечи и говорил ей "ты".
Шопен выбежал из зала, даже не дождавшись своего выступления. На следующий день все газеты обсуждали этот скандал, строя догадки о причинах столь странного поведения маэстро.
Год спустя они случайно встретились в доме общих знакомых. Аврора, измученная угрызениями совести, подошла к нему и протянула руку:
— Фредерик, давайте забудем прошлое.
Но Шопен молча повернулся и вышел из комнаты. Только самые близкие друзья знали, чего стоил ему этот жест, он всё ещё любил её.
Последняя нота
Октябрь 1849 года выдался на редкость промозглым. В маленькой парижской квартире умирал великий композитор. Чахотка, его вечная спутница, наконец взяла верх. Шопен угасал, окружённый заботой сестры Людвики, приехавшей из Польши, и нескольких верных друзей.
Когда весть о его состоянии достигла Ноана, Аврора засобиралась в Париж. Она помнила своё обещание: "Ты умрёшь на моих руках". Но друзья Шопена преградили ей путь:
— Ваше появление может его убить раньше времени.
И она осталась дома, терзаясь сознанием невыполненного обещания. А Шопен в своём предсмертном бреду всё звал её:
— Аврора... моя Аврора...
Но произносил он это имя так тихо, что даже сестра, сидевшая у его постели, не могла разобрать слов.
17 октября 1849 года сердце великого музыканта остановилось. По его просьбе на похоронах исполнили "Реквием" Моцарта. А ещё он завещал, чтобы его сердце перевезли в Варшаву, последний романтический жест романтического века.
Жорж Санд пережила его на двадцать семь лет. Она продолжала писать романы, боролась за права женщин и рабочих, шокировала общество своими выходками. Но те, кто знал её близко, замечали, что каждый год 17 октября она запиралась в своей комнате и никого не принимала.
На её письменном столе до самой смерти стояла шкатулка с засохшим букетом фиалок, последним подарком Шопена. А в ящике лежала нотная тетрадь с неоконченной мазуркой, которую он писал специально для неё.
Говорят, перед смертью она попросила открыть окно. Из сада доносились звуки фортепиано, её внучка разучивала ноктюрн Шопена. Аврора улыбнулась и прошептала:
— Как хорошо, что музыка переживёт нас всех.
Она умерла 8 июня 1876 года. В её некрологах перечисляли все её романы, скандалы и достижения. Но лишь немногие знали, что величайшим её романом была не книга, а история любви с гением, которого она то ли спасла, то ли погубила своей любовью.
А может быть, и то, и другое одновременно, как это часто бывает, когда встречаются два гения, две стихии, два непримиримых характера. Их любовь была похожа на музыку Шопена, она прекрасная и обречённая, как последний осенний вальс...