После новогоднего городского бала Саша Репринцев провожал домой Александру Ивановну Нелюбову, которая в школе вела у него французский.
Они выпили шампанского, много танцевали, снова выпили — на этот раз вина, после чего Саша решился напроситься в провожатые, и Александра Ивановна с деланной строгостью спросила:
— As-tu oublié ton françes, mon ami?
— Vous m'as sauvé avec tes prières, ma cher, - с дурашливым поклоном ответил Саша.
Он любовался хохочущей Нелюбовой — такой бледно-красивой, с такими сияющими золотыми волосами и припухшими розовыми губами, такой приятной на ощупь, стройной, невысокой, умной, хотя пытался держать себя в руках: он знал, что Александра Ивановна шесть лет назад потеряла потеряла в авиакатастрофе мужа, которого горячо любила, и осталась одна с двумя дочерьми, из которых, впрочем, старшая вышла замуж. Он прикидывал, насколько же она старше его, и выходило от восемнадцати до двадцати лет.
Саша держал Нелюбову сначала под руку, потом как-то само получилось, что взял за руку, и всю дорогу рассказывал о том, как был влюблен в нее в школе, потом об учебе в университете и годичной службе в армии.
— А теперь что? - спросила она. - Останешься в Москве?
— Еще не решил.
Они поскользнулись и чуть не упали.
— Мы пьяны, - объявила Нелюбова. - По такому случаю могу угостить кофе. Или по домам?
— Кофе!
В прихожей, залитой ярким лунным светом, он помог ей раздеться и снять туфли. Стоя на одном колене, он поднял туфлю над головой, как трофей, а потом вдруг поцеловал мысок.
Поднялись на ноги они одновременно, чуть не стукнувшись лбами.
Саша обнял Александру Ивановну и поцеловал, едва коснувшись губами ее губ. Потом провел кончиком языка по ее губам, и она, приподнявшись на цыпочки и поймав его язык своим, прижалась к Саше грудью и животом, потом попыталась нашарить выключатель, но Саша остановил ее.
Они проснулись очень рано.
Спальня была освещена луной.
— Забыла опустить шторы, - пробормотала Александра Ивановна.
— Зато я мог разглядеть тебя всю.
— Боже...
— Ты жалеешь об этом...
— Нет, но...
— Но чувствуешь себя виноватой, - завершил он ее реплику. - Не надо. Никто не виноват.
—Ну да, это шампанское... и все такое...
— Нет, - сказал он.
— Тогда что?
— Я сейчас кое-что скажу, а ты мне честно ответишь, ладно? Только не торопись, умоляю, не торопись!
— Умоляю...
По голосу он понял, что она улыбается.
— Я прошу тебя стать моей женой. Ничего не говори! Знаю, что между нами пропасть лет. Знаю, что ты сейчас думаешь о моей молодости и неопытности. Знаю, что ты сейчас скажешь, что я вскоре об этом пожалею...
— Как много ты знаешь, - прошептала она, водя пальцем по его лицу.- Ты взрослый. Огромный взрослый парень. С хорошим образованием. С хорошим будущим. Неужели ты хочешь похоронить себя здесь?
— Я хочу каждое утро просыпаться, зная, что ты рядом...
— У меня двое детей.
— Катя замужем, значит, только Лила. Сколько ей? И где она?
— Семь. В школу пошла. Сейчас у мамы.
— Завтра же пойду к Сергею Федоровичу и попрошусь учителем географии. Могу вести историю и даже математику. Ну и, если ты не против, могу подменять тебя на французском...
— Ты верно сказал: между нами пропасть лет. Что у нас общего, кроме постели?
— Найдем общее сообща. - Он привлек ее к себе. - Я сойду с ума, если ты скажешь нет.
— Да...
— Да да или да нет?
— Да.
— А можно я буду называть тебя Шурочкой, чтоб не запутаться в Сашах?
Она приподнялась и, обхватив его руками за шею, закрыла его рот поцелуем.
Анна Григорьевна, мать Шурочки, привезла Лилу поздно.
Александра Ивановна и Саша успели принять душ, позавтракать и выпить кофе.
— Привет, Лила, я Александр. - Саша протянул руку девочке.
— Как мама,- сказала Лила, искоса поглядывая на его руку.
— Так, Александр и Александра, - сказала статная Анна Григорьевна, - а вы ведь что-то хотите мне рассказать.
— Мы поговорим тут с мамой, - сказала Александра Ивановна. - А вы пока познакомьтесь поближе.
Саша взял Лилу за руку и отвел в гостиную.
— Хочешь меня о чем-нибудь спросить, Лила?
— Ты правда Александр?
— Да. И вдобавок учитель географии и истории.
Девочка нахмурилась.
— Это про что?
— Про путешествие, - сказал Саша, устраиваясь рядом с ней на диване. - Каждый день мы отправляемся в плавание по великой реке, на берегах которой чернокожие белобородые люди выращивают папирус и пасут крокодилов — огромных зеленых крокодилов с алой пастью. Мы отправляемся в гости к гномам, которые в горных пещерах варят золото и куют небесные звезды. Вместе с желтыми людьми мы ловим в желтом море желтую рыбу, вкуснее которой ничего на свете нету. С огромными табунами коней мы мчимся к горизонту, который все отступает и отступает в даль. Мы доим гигантских китов, на которых стоит мир, и пьем их молоко, чтобы обрести бессмертие. Мы сражаемся в пустынях во имя Прекрасной Дамы, и доблесть нашу не могут утомить ни бесчисленные подвиги, ни ярость ветров, ни пьяные дождем тучи, ни туманный воздух, ни грозный ужас громов. Мы спускаемся в пучину океана, мы возносимся на высочайшие горы, мы слушаем стук мирового сердца, переполненного тьмой, и слышим скрип алмазной оси Вселенной, сидя на берегу мировой реки со сложенными за спиной крыльями...
Он повернул голову, увидел в дверном проеме ошеломленных женщин, и с кроткой улыбкой сказал:
— Мы тут пытаемся познакомиться.
Девочка протянула ему руку и сказала:
— Лилия. Но ты можешь называть меня просто Лила.
Через двадцать восемь лет директор школы Александр Николаевич Репринцев похоронил Шурочку: сердце.
Рядом с ним стояла Лила, похожая, как говорили, на покойного отца: рослая, рыжеволосая и зеленоглазая.
Она окончила университет, стала доцентом кафедры истории государства и права. Дважды побывала замужем, но детьми не обзавелась. Часто приезжала к родителям, а когда мать слегла, взяла отпуск и была рядом до последней минуты. Так сложилось, что Александра Ивановна никогда не заводила разговора об удочерении, а самому затевать это дело Александр Николаевич считал неловким. Впрочем, никаких неудобств никому это не доставляло, разве что Лила иногда называла его не папой, а Сашей.
Изредка он бывал в Москве, встречался с Лилой, они гуляли в парке, взявшись за руки, а потом где-нибудь ужинали, но она никогда не приглашала его к себе. О мужьях говорила: «Они ногтя твоего не стоят, Саша», а на прощание целовала его в губы таким манером, так не по-родственному, что доводила его до смущения. Александра Ивановна посмеивалась: «Влюбил в себя когда-то девчонку — расхлебывай».
Поминки устроили в кафе, Александр Николаевич лишь пригубил рюмку, а дома расслабился — выпил. И даже закурил, чего не делал лет двадцать.
— Ты не виноват, - сказала Лила, взяв отца за руку. - Это отсутствующая вина. Когда-то считалось, что если на человека обрушилась чудовищная беда, то, значит, и вина его была чудовищной. Ты же не раз слышал, как говорят после землетрясения или наводнения: «Это нам за грехи, потому что Бога забыли». Но когда ученики спросили Христа о слепом, кто виноват, он или его родители, Иисус ответил: «Ни он, ни родители». Вот тебе правовая и моральная база. Или вот считается, что жаловаться нехорошо. Этакий стоицизм. Но молитвой Иисусовой были Псалмы, а там жалобы в каждой второй строчке.
— Виноват... - Александр Николаевич покачал головой. - Конечно нет. Но пустота какая-то, Лила... пустота и растерянность... ты когда хочешь уехать?
— Подумываю о том, чтобы остаться здесь насовсем. К тебе поближе.
— Это шутка?
— Ни Боже мой. Хочу остаться с тобой.
— Не понимаю.
— Знаешь, почему я с Димой развелась? С хорошим парнем Димой? Потому что он не такой, как ты. И с Николаем — по той же причине. Это не болезнь, нет.
— А что же это тогда, Лила?
— Я... - Ее решительность вдруг словно испарилась. - Я хочу быть с тобой, Саша.
— Я тоже, - осторожно проговорил он. - Я всегда думаю о тебе, а сейчас ты вообще стала для меня единственным близким человеком. Ты для меня самый важный человек, Лила... никого, кроме тебя, у меня не осталось...
Она кивнула.
— А ты хотел ребенка от мамы?
— Хотел. Но врачи сказали «нет».
— Вона как... я не знала... это так рано проявилось?
— Мы не хотели тебе говорить... не хотели беспокоить...
Они помолчали.
Лила закурила и выключила свет.
— Луны достаточно.
Александр Николаевич промолчал.
— Ты когда-нибудь замечал у меня хотя бы малейшие признаки душевного нездоровья?
— Н-нет. Ты это к чему?
— Прозвучит дико, но ты не спеши с ответом, ладно? Обещай.
— Ну да.
— Обещай.
— Даю слово.
— Я давно поняла, что хочу быть рядом с тобой. Хочу быть твоей единственной, потому что ты уже давным-давно — мой единственный... - Погрозила ему пальцем, когда он попытался вставить слово. - Единственный во всех смыслах. Я советовалась с психиатром, но он только развел руками: «Вас не связывает кровное родство — даже отдаленное, поэтому если это и болезнь, то не психическая. Скорее психологическая проблема, но не более того». Вот что он мне сказал. Я дважды выходила замуж, как мне казалось — по любви. Но это была не настоящая любовь...
— Я любил Шурочку и люблю... и тебя... никто ведь не знает, что такое настоящая любовь, Лила...
— Ваша. Я восхищалась вашей любовью и никогда — никогда! - вам не завидовала. Ни-ког-да. Это было... это было так здорово — смотреть, как вы живете. Ни сюсюканья, ни душераздирающих драм, ни этого мерзкого пафоса — ну ничего. Вы просто были как одно целое. Вам не надо было выяснять, кто кого сильнее любит, вы вообще слово «любовь», мне кажется, ни разу не произнесли вслух за всю жизнь. Боже, как же это правильно и хорошо. «Передай соль, пожалуйста», «не забудь перчатки», «я купила тебе таблетки от кашля» - никакой, черт возьми, Петрарка не может с этим сравниться. Я хотела этого. Иногда я убеждала себя, что мне вот так же живется с Димой, потом с Николаем, но вдруг вылезало в них что-то истеричное, показушное... терпеть не могу этого в мужиках, этого их самолюбования... они когда в любви признаются, ведут себя как на сцене... а ведь это должно быть выше слов, просто вот коснулся пальцем плеча — и все ясно. Не всем окружающим ясно, а именно тебе, потому что это только для тебя...
— Лила, Господи, чего ты хочешь — я понял. А на самом деле?
— А я тебе скажу, чего я хочу на самом деле. Я хочу плыть по великой реке, на берегах которой белобородые люди выращивают папирус и пасут крокодилов — огромных зеленых крокодилов с алой пастью. Я хочу в гости к гномам, которые в горных пещерах варят золото и куют небесные звезды. Я хочу ловить в желтом море желтую рыбу. Доить синих китов, на которых стоит мир, и пить их молоко, чтобы обрести бессмертие. Спуститься в пучину океана, вознестись и низринуться, слушать биение мирового сердца, переполненного тьмой, и скрип алмазной оси Вселенной, сидя на берегу мировой реки со сложенными за спиной крыльями. Вот чего я хочу. Я хочу родить тебе ребенка, Саша, но ты сейчас скажешь, что я сумасшедшая, что я еще встречу свою любовь, что я ужасно пожалею, если стану твоей женой, - не надо, не говори! Я все понимаю, но ничего не могу с собой поделать. Я вдруг поняла, что без тебя я никогда не стану собой и так и буду тащиться по жизни полудохлым червяком...
Она заплакала.
Александр Николаевич сел рядом, обнял ее за плечи, поцеловал в висок.
— Не плачь, червяк. Все, что ты сейчас сказала, - правда. Настоящая правда, любимая моя Лила, но ты должна понять и принять: у меня другая правда. Это не значит, что я какой-то упертый фанатик, но вот так, сразу, - нет, милая, нет, моя любовь... придется потерпеть, чтобы мы оба изменились, чтобы мы оба поняли что-то, у чего пока и имени нету... чтобы я свыкся, сросся с твоей правдой, а ты с моей... их же много, это только у Бога она одна, а у людей... помнишь, как мы с тобой говорили о разнообразии взглядов?
Лила прижалась к нему боком, шмыгнула носом, фыркнула.
— Да я наизусть помню, как ты мне это говорил. Даже интонацию. - Изменила тон, подделываясь под интонацию Александра Николаевича. - Спроси себя, милая, нет ли хотя бы небольшой разницы между объектом познания и познанием самого объекта. А если есть, то разнообразие естественно, милая...
— Ну надо же. - Он снова поцеловал ее в висок. - Какая ж ты красивая и умная, Лила, вся в маму. Шурочка... боже, как же она тебя любила...
— Не хочу, чтобы тебе было одиноко.
— И не будет. Ты ж рядом...
— Лягу наверху, ладно?
— Конечно.
— Я терпеливая, Саша.
Он кивнул.
— Спокойной ночи.