Книга: Мертвые души.
Да, конечно, когда ты натыкаешься на такие слова, как: канифасовые панталоны, демикотонный сюртук, мордаш, фетюк, скалдырник, это может оттолкнуть тебя от произведения с мыслями, что оно устарело, да и гуглить через каждый абзац, о чём речь, лениво и не сильно хочется.
А ещё школа: тебе 15-16 лет, а тут какой-то коллежский советник Павел Иванович Чичиков, помещик, по своим надобностям. Тоска, затхлость! Когда уже звонок с урока литературы? Пустите!
Затем ты вырастаешь и часто слышишь про какого-то Плюшкина и какую-то Коробочку. Если ты дотошен, то узнаешь, что эти говорящие фамилии ушли в народ как раз из произведения, которое в школьные годы нагоняло на тебя унынье и тоску.
Кто же этот Павел Иванович Чичиков, которого блистательно описывает Гоголь: не красавец, но и не дурной наружности, ни слишком толст, ни слишком тонок; нельзя сказать, что стар, однако ж и не так чтобы слишком молод. И не менее блистательно через людей, которым повстречался главный герой.
Все чиновники были довольны приездом нового лица. Губернатор об нем изъяснился, что он благонамеренный человек; прокурор — что он дельный человек; жандармский полковник говорил, что он ученый человек; председатель палаты — что он знающий и почтенный человек; полицеймейстер — что он почтенный и любезный человек; жена полицеймейстера — что он любезнейший и обходительнейший человек.
Но сегодня мне хочется поговорить не о сюжете произведения, а занимательно рассказать вам о глубоких мыслях, вложенных автором в книгу. В особенности после недавнего разговора, где Николай Васильевич был обвинён в недостаточной глубине своих рукописей, мне неистово захотелось доказать обратное.
Взять, к примеру этот отрезок:
Он думал о благополучии дружеской жизни, о том, как бы хорошо было жить с другом на берегу какой-нибудь реки, потом чрез эту реку начал строиться у него мост, потом огромнейший дом с таким высоким бельведером, что можно оттуда видеть даже Москву и там пить вечером чай на открытом воздухе и рассуждать о каких-нибудь приятных предметах. Потом, что они вместе с Чичиковым приехали в какое-то общество в хороших каретах, где обворожают всех приятностию обращения, и что будто бы государь, узнавши о такой их дружбе, пожаловал их генералами, и далее, наконец, Бог знает что такое, чего уже он и сам никак не мог разобрать.
Так мыслит один из помещиков, Манилов. Если позволительно, мы можем повесить на него ярлык человека «ни рыба, ни мясо» — ему и правда отлично подходит такое определение. Как часто вы сами ловили себя на подобных мыслях о чём-либо? Если не ежедневно, то однозначно ежемесячно. Не юлите, хотя бы перед собой.
А как филигранно подмечено пресмыкание перед вышестоящим начальником! Любой работник госслужбы переживал нечто подобное.
Положим, например, существует канцелярия, не здесь, а в тридевятом государстве, а в канцелярии, положим, существует правитель канцелярии. Прошу посмотреть на него, когда он сидит среди своих подчиненных, — да просто от страха и слова не выговоришь! гордость и благородство, и уж чего не выражает лицо его? просто бери кисть, да и рисуй: Прометей, решительный Прометей! Высматривает орлом, выступает плавно, мерно. Тот же самый орел, как только вышел из комнаты и приближается к кабинету своего начальника, куропаткой такой спешит с бумагами под мышкой, что мочи нет. В обществе и на вечеринке, будь все небольшого чина, Прометей так и останется Прометеем, а чуть немного повыше его, с Прометеем сделается такое превращение, какого и Овидий не выдумает: муха, меньше даже мухи, уничтожился в песчинку! «Да это не Иван Петрович, — говоришь, глядя на него. — Иван Петрович выше ростом, а этот и низенький, и худенький; тот говорит громко, басит и никогда не смеется, а этот черт знает что: пищит птицей и все смеется». Подходишь ближе, глядишь — точно Иван Петрович! «Эхе-хе», — думаешь себе…
Хотите знать, как в середине девятнадцатого века думали о том, как говорят иностранцы? Изумительный абзац есть и об этом у автора.
Сердцеведением и мудрым познаньем жизни отзовется слово британца; легким щеголем блеснет и разлетится недолговечное слово француза; затейливо придумает свое, не всякому доступное, умно-худощавое слово немец; но нет слова, которое было бы так замашисто, бойко, так вырвалось бы из-под самого сердца, так бы кипело и животрепетало, как метко сказанное русское слово.
Пока вы думаете, что предельное воспевание России — это треки Любэ, Гоголь пишет так, что желание обнять березу появляется даже в январе:
Но какая же непостижимая, тайная сила влечет к тебе? Почему слышится и раздается немолчно в ушах твоя тоскливая, несущаяся по всей длине и ширине твоей, от моря до моря, песня? Что в ней, в этой песне? Что зовет, и рыдает, и хватает за сердце? Какие звуки болезненно лобзают, и стремятся в душу, и вьются около моего сердца? Русь! чего же ты хочешь от меня? какая непостижимая связь таится между нами? Что глядишь ты так, и зачем все, что ни есть в тебе, обратило на меня полные ожидания очи?.. И еще, полный недоумения, неподвижно стою я, а уже главу осенило грозное облако, тяжелое грядущими дождями, и онемела мысль пред твоим пространством. Что пророчит сей необъятный простор? Здесь ли, в тебе ли не родиться беспредельной мысли, когда ты сама без конца? Здесь ли не быть богатырю, когда есть место, где развернуться и пройтись ему? И грозно объемлет меня могучее пространство, страшною силою отразясь во глубине моей; неестественной властью осветились мои очи: у! какая сверкающая, чудная, незнакомая земле даль! Русь!..
И как пророчески страшны эти строки…
Не так ли и ты, Русь, что бойкая необгонимая тройка несешься? Дымом дымится под тобою дорога, гремят мосты, все отстает и остается позади. Остановился пораженный Божьим чудом созерцатель: не молния ли это, сброшенная с неба? что значит это наводящее ужас движение? и что за неведомая сила заключена в сих неведомых светом конях? Эх, кони, кони, что за кони! Вихри ли сидят в ваших гривах? Чуткое ли ухо горит во всякой вашей жилке? Заслышали с вышины знакомую песню, дружно и разом напрягли медные груди и, почти не тронув копытами земли, превратились в одни вытянутые линии, летящие по воздуху, и мчится вся вдохновенная Боком!.. Русь, куда ж несешься ты? дай ответ. Не дает ответа. Чудным звоном заливается колокольчик; гремит и становится ветром разорванный в куски воздух; летит мимо все, что ни есть на земли, и, косясь, постораниваются и дают ей дорогу другие народы и государства.
Эпистола моя — лишь попытка подсветить излюбленные места этого произведения и показать, что несправедливо воспринимать Гоголя как исключительно развлекательного автора, раз в нём отсутствует мрачизм Достоевского или поучительность Толстого. Николай Васильевич за свою короткую жизнь совершил невозможное: как минимум, предрек абсурд и авангард, а как максимум — подарил нам представление Украины в литературе. Жаль, что мы никогда не узнаем, чем бы закончилось странствие Чичикова. Бричка с ним будет мчаться бесконечно, и, как бы это ни было иронично, она не должна останавливаться.
P.s: «начнут гладью, а кончат гадью.»