Солнце клонилось к закату, бросая длинные, дрожащие тени на каменные стены замка Аскалон. Рыцарь Эйден, сжимая рукоять своего меча, “Клятволом”, стоял на крепостной стене, вглядываясь в багряный горизонт. Ветер, колючий и пронизывающий, трепал его потемневшие от сражений волосы, и в его глазах отражалось не только пламя заката, но и тревога, глубже и мрачнее любой бури, бушевавшей за стенами замка, и уж тем более, любой, что случалось в его душе. “Клятволом” - меч, прозванный так за свою способность пронзать сталь и, как говорили в народе, любые клятвы. Эйден, однако, всегда считал это дурацким совпадением.
Он был рыцарем, верным своему сюзерену, герцогу Торвину, правителю Аскалона. Он присягнул на верность, поклялся защищать его земли и его семью ценой собственной жизни. Это был его долг, его честь, его стальная броня, выкованная не только в кузнечных горнах, но и в горниле суровой рыцарской жизни. Но теперь, эта броня казалась ему тесной и неудобной, словно смирительная рубашка, сковывающей не только его тело, привыкшее к тяжести лат, но и его сердце, которое в последнее время билось неровно, словно раненная птица, запертая в клетке.
Причина этой внутренней борьбы была прекрасна, как рассвет над заснеженными вершинами гор, и нежна, как лепестки первых весенних подснежников, пробивающихся сквозь мерзлую землю. Это была леди Изабелла, дочь герцога, чья красота затмевала даже блеск королевских драгоценностей, которые она никогда не носила с особым желанием, предпочитая им простоту и элегантность. Эйден любил ее с той самой поры, когда юношей, с лицом, еще не познавшим горечи битв, он впервые переступил порог замка Аскалон, будучи оруженосцем старого рыцаря, погибшего на его глазах в одной из приграничных стычек. Он наблюдал за тем, как она росла, как ее смех звенел, словно хрустальный колокольчик, разгоняя мрачные тени замковых коридоров, как ее глаза, цвета летнего неба, наполнялись мудростью и добротой, как она училась читать древние свитки, часами просиживая в библиотеке, и помогала крестьянам во время сбора урожая, не чураясь грязной работы.
Но любовь к дочери своего сюзерена была запретной территорией, словно волшебный сад, окруженный непроходимой стеной. Это было предательство, удар в спину доверию, как если бы он вонзил свой меч в спину спящему товарищу, и Эйден понимал это всем своим разумом, каждой клеткой своего тела. Он пытался подавить свои чувства, обуздать их, как диких скакунов, но каждый раз, видя ее, как она прогуливается в замковом саду, с книгой в руках, или как она смеется, общаясь с придворными дамами, его сердце пренебрегало всеми его стараниями и начинало бешено колотиться в груди, словно плененный в неволю зверь. Он был рыцарем, воспитанным в строгости, но любовь была войной, которую не под силу выиграть даже самому стойкому воину.
Сегодняшний день был особенно тяжелым, словно целая цепь свинцовых гирь давила на плечи Эйдена. Он вернулся из похода, где они с боем отстояли восточные границы герцогства от набегающих кочевников-разбойников. Он был измотан до предела, но не усталость терзала его больше всего, не зажившие раны болели, и не запах костра, въевшийся в одежду, отравлял его чувства. Он видел Изабеллу, когда въезжал во двор на своем вороном коне “Буране”, ее светлые волосы развевались на ветру, словно золотые шелковые нити, и ее взгляд, полный беспокойства, был обращен к нему. И в этом взгляде он прочитал нечто, что заставило его сердце перевернуться, как утлую лодку во время шторма. Не только сочувствие, которое она проявляла ко всем нуждающимся, но и что-то большее, нечто, что заставило его усомниться в собственной непогрешимости, в своей силе воли, в верности своему долгу. Это было подобие надежды, слабого луча света в кромешной тьме его терзаний.
Вскоре он получил приказ явиться к герцогу. Торвин, могучий и суровый мужчина, с лицом, изборожденным шрамами и морщинами, словно карта древних битв, сидел на своем троне, вырезанном из цельного куска дуба, и его взгляд, тяжелый, как булыжник, которым можно проломить любую броню, встретил Эйдена. Возле трона стояли два рослых стражника, готовых по первому же приказу герцога расправиться с любым, кто осмелится нарушить его покой.
— Эйден, ты проявил храбрость и верность в битве, — сказал герцог, и его голос, обычно громкий и властный, словно раскаты грома, звучал сдержанно, но от этого не менее грозно. — Я горжусь, что ты мой рыцарь, что ты служишь мне верой и правдой, словно верный пес. — Служу вашему дому, мой сюзерен, — ответил Эйден, стараясь скрыть волнение, чтобы его голос не дрогнул, чтобы герцог не заподозрил, какие бури бушуют в его душе. Он склонил голову, выказывая свое почтение. — Сегодня я хочу доверить тебе нечто важное, — продолжил герцог, и в его голосе проскользнули нотки усталости. — Моей дочери пришел срок выходить замуж, и я хочу, чтобы ты стал одним из тех, кто будет оценивать потенциальных женихов. Я доверяю твоему мнению, твоей честности и проницательности. Ты лучше многих знаешь, кто чего стоит.
Слова герцога упали на него, как молот на наковальню, вгоняя его в оцепенение. Оценивать женихов для Изабеллы? Видеть, как она выбирает другого, как он будет стоять рядом с ней, когда сам был готов отдать за нее жизнь, не раздумывая ни секунды? Эта мысль была невыносима, как будто кто-то вонзал в его сердце раскаленный кинжал.
— Я… я готов служить вашему дому, мой сюзерен, — выдавил из себя Эйден, чувствуя, как внутри все леденеет, словно в ледяную пустыню обратилось его нутро. Слова давались ему с трудом, словно он проталкивал их сквозь толщу льда.
После разговора с герцогом Эйден вновь оказался на крепостной стене, на том же месте, где он проводил долгие часы, наблюдая за закатами и размышляя о своей судьбе. Он знал, что пришло время выбирать между своим долгом, своей клятвой, и своим сердцем, которое принадлежало Изабелле. Он не мог предать своего сюзерена, своего господина, человека, который возвысил его из ничтожества, но и не мог отказаться от своей любви к Изабелле, которая была для него дороже всего на свете, даже чести. Это было безнадежно, невыносимо, словно стоять на краю пропасти, зная, что падение неизбежно, но все равно не имея сил сделать шаг назад.
Ночью, когда замок погрузился в тишину, когда стихли голоса придворных и скрип доспехов стражников, когда последний уголек в камине погас, Эйден не мог сомкнуть глаз, словно бессонница была его верным спутником. Он бродил по коридорам, словно неприкаянная душа, не зная покоя, пока не оказался перед дверью покоев Изабеллы. Он остановился, замер, как олень перед охотником, прислушиваясь к дыханию ночи. Желание увидеть ее, просто на мгновение, хотя бы издали, пересилило его разум, его железную волю. Он знал, что это безумие, что это может повлечь за собой непредсказуемые последствия, но он не мог противиться этому желанию. Он был пленником своих чувств.
Он осторожно постучал в дверь, три тихих и нерешительных удара. Прошло несколько томительных минут, прежде чем дверь приоткрылась, и на пороге появилась Изабелла, закутанная в легкий халат из шелка. Ее волосы были распущены, словно водопад из золота, а на лице читалось удивление, словно ее потревожили во сне.
— Эйден? Что ты здесь делаешь в такой час? — прошептала она, оглядываясь по сторонам, словно боясь, что их могут увидеть, что их тайну могут раскрыть. Ее голос был полон тревоги. — Прости, леди Изабелла, что нарушил твой покой, — ответил Эйден, стараясь не смотреть ей в глаза, чтобы не выдать своих чувств. — Мне нужно было… я хотел убедиться, что с тобой все в порядке, что ты в безопасности. — Со мной все в порядке, — мягко ответила Изабелла, и ее взгляд, словно два нежных лучика света, встретился с его. — Но ты выглядишь измученным, словно побывал в аду. Что-то тревожит тебя?
Эйден молчал, не в силах произнести ни слова, словно его язык прирос к нёбу. Он чувствовал, как внутри него разгорается пожар, как пламя охватывает его сердце и разум, и знал, что не сможет больше держать все в себе, что скоро все вырвется наружу, словно извержение вулкана.
— Изабелла… я… я должен тебе сказать, — начал он, и его голос дрогнул, словно струна арфы под неумелыми пальцами. — Я люблю тебя. Я люблю тебя больше всего на свете, и… и эта любовь разрывает меня на части, словно хищный зверь, рвущий свою добычу.
Глаза Изабеллы расширились от удивления, словно она увидела перед собой призрака, а щеки покрылись нежным румянцем, словно бутоны роз, распустившиеся под первыми лучами солнца. Она молчала, не зная, что ответить, словно слова застряли у нее в горле.
— Я знаю, что это предательство, что я нарушаю свою клятву, — продолжал Эйден, и в его голосе звучала боль. — Я клялся в верности твоему отцу, но не могу… я не могу отрицать свои чувства. Я готов умереть за тебя, но я не могу… я не могу жить без тебя, без твоего взгляда, без твоего смеха.
Изабелла протянула руку, словно во сне, и коснулась его щеки. Ее прикосновение обожгло его, как пламя, словно она прикоснулась к ране, которая так и не зажила.
— Эйден, — прошептала она, и в ее глазах читалась печаль и любовь, словно в двух озерах отражалась грусть целого мира. — Я тоже… я тоже люблю тебя, но, мой дорогой, наша любовь – это проклятие, которое не сулит нам ничего, кроме страданий.
Слова Изабеллы были словно бальзам на раненую душу, словно глоток живительной влаги в знойной пустыне. Эйден знал, что их любовь запретна, что она обречена на мучения, но в этот момент ему было все равно, он был готов проклясть все на свете, лишь бы быть рядом с ней. Он обнял ее, прижимая к себе, и они стояли так, обнявшись, в тишине ночи, пока печальный свет луны не озарил их лица, словно они были двумя обреченными влюбленными, которых постигла трагическая участь.
Но утро всегда наступает после ночи, и несет с собой не только новые заботы, но и горькое осознание реальности. И с первыми лучами солнца пришло осознание того, что их любовь – это тайна, которую они не могут позволить себе раскрыть, если хотят сохранить хоть какую-то надежду. Эйден знал, что их счастье – лишь мимолетный миг, словно бабочка, порхающая над огнем, что их ждет тяжелое испытание, испытание, которое может сломить даже самого стойкого воина. Он должен был сделать выбор, выбор между долгом, честью и любовью, и этот выбор был самым трудным из тех, что ему когда-либо приходилось делать в своей жизни. Он был рыцарем, связанным клятвой, но его сердце принадлежало другой, той, чья любовь была для него словно глоток воздуха, без которого он не мог дышать. Он стоял на распутье, и путь, который он выберет, определит его судьбу и судьбу женщины, которую он любил больше жизни, женщины, за которую он готов был отдать все. Он знал, что этот выбор будет стоить ему очень дорого, что он может потерять все, но он был готов заплатить эту цену, лишь бы быть рядом с ней, хотя бы в сердце.