Прошло 10 лет
- Ну, говори, чего хотел?.. Ладно, ладно приеду. Возможно, даже не один. Кхэ – кхэ… -
молоденький доктор бестолково хохотнул в трубку сотового, как напыщенная несушка, которая деловито роет лапами чернозём в поисках червяка пожирнее. – Хорошо. Договорились… Не могу говорить. Занят.
Во время телефонного разговора врач пристально вглядывался в экран монитора.
При этом, в одной руке он держал мобильник, а в другой - индикатор аппарата УЗИ.
Пациентка лежала на кушетке, распластавшись на спине, с небрежно задранной на животе юбкой.
Терпеливо вжималась спиной в тело жёсткой, видавшей многое, казенной кушетки. Лежала, скатывая в аккуратную трубочку краешек простыни. Нервозно таращила глаза на весёлого доктора.
- Нет, Анжелочка… - прервав, наконец, приятельскую беседу, заключил он. – Я снова вас огорчу. Вы не беременны… Анжела Ивановна, вы должны меня услышать, забеременеть вы не можете. Вы это знаете! Хватить фантазировать в 37, простите, женских лет.
- Да как так-то? – возмутилась Анжела Ивановна. – Вы извините, конечно, но может вы невнимательно посмотрели? По телефону вон болтали. Может чего не увидели?
- Уверяю вас, Анжела Ивановна, всё, что нужно было увидеть, я увидел! – начал нервничать доктор.
- Так и я видела! – на глазах у Анжелы блеснули слёзы.
-Что вы видели? - врач вонзил свои въедливые иглы глазки в приставучую пациентку.
Не будь он специалистом платной клиники, а работником обычной женской консультации, он бы давно выпроводил Анжелу Ивановну из кабинета, запретив ей тратить время, отведенное на других женщин, удивляя его сказочками про придуманную беременность.
Но поскольку платный врачебный этикет не позволял разделаться с Анжелой в «пух и прах», доктор действовал согласно правилам коммерческого учреждения.
- Так что вы видели? – стараясь сдерживать раздражение, повторил свой вопрос усталый врач.
- Я видела сон. Рыбу во сне рыбу видела, – серьезно заявила Анжела.
- Какую ещё рыбу? – брезгливо скукожил личико доктор.
-Аквариумную, – спокойно пояснила пациентка.
- Анжела Ивановна, дорогая, – врач, как можно аккуратнее, решил свернуть бессмысленный разговор. – А вы возьмите ребёночка из приюта. Чем не выход? Вы же в приюте работаете… вы же рассказывали, что любите с сиротками возиться.
- Там они и так все мои, приютские – то ребятишки… Но вы меня поймите… -
перешла на жалостливый тон Анжела. – Я же женщина. Мне самой родить хочется.
- Я вас понимаю. Но забеременеть вы не можете, – теряя самообладание, выпалил врач и резко захлопнул Анжелину медицинскую карту.
***
Анжела брела по городу по направлению к автовокзалу.
Дело сделано. Нужно ехать домой.
Близился Новый год, прохожие спешили, толкали Анжелу плечами, пробуривая телом в толпе своё пространство.
Анжела прибрела на автобусную станцию.
- Ближайший рейс до Миролюбова через час, двадцать, – кассирша с пшеничным густым каре в фирменном синем жилете и белой блузе за стеклянным окном говорила в микрофон. И это выглядело очень новационно. Анжеле даже припомнился мультик про Алису Селезнёву, которая из будущего. – Билет брать будете?
Анжела оплатила билет; потопталась у газетного киоска; купила в буфете пирожок с капустой и чай с сахаром в пластиковом стаканчике.
Потом присела в зале ожидания.
Сидела, жевала несвежий пирог, запивала приторно-сладким чаем из сильно мнущегося одноразового стаканчика.
Анжела переживала странное состояние.
Она была уверена, что скоро у неё родится дочка. Девочка с пухленькими щечками, такими, как на шоколадке «Алёнка».
Прогноз врача её огорчил. Но Анжела себя утешала.
«Врач ошибается. Такое на каждом шагу происходит, – доедая капустник, размышляла Анжела. – Я этому докторишке фотками дочки нос-то натыкаю… Пусть думает, прежде чем людям нервы трепать».
Анжела сидела посреди автовокзальной суеты и вспоминала свою жизнь.
Простую, как съеденный пирог с капустой.
Когда-то односельчане за глаза называли её, почтальоншу Анжелу, «Кастрюлей».
Обидное имечко ей было присвоено за то, что она, коренастая, ширококостная проворная молодая баба, всегда крепко стояла ногами-столбиками на нашей земле.
До замужества Анжела работала на почте. В деревне Кастрюлю уважали. С тех пор прошло десять лет. Теперь если кто – то и называл Анжелу почтальоншей. То – бывшей.
Сейчас в селе её называли «фермершей».
Тогда, десятилетие назад, затеяв с мужем, Андреем Козыревым строительство, Анжела проявила коммерческую смекалку.
Конный двор с большим амбаром для кормов, а также просторный домик, с запасными комнатами для постояльцев, приезжающих с больными детьми, вносили в обыденную жизнь села привкус милосердия.
Известную уже за пределами области Козыревскую конюшню, люди, уповающие на помощь лошадей, искали по интернету.
За очень умеренную плату сеансы иппотерапии в Миролюбово получали все желающие. К тому же, местные приютские детишки нуждались в заботе.
Приносило ли доход Анжеле с Андреем их дело?
Приносило.
Но доход этот был не излишний. На безбедную жизнь, конечно, хватало. Но и «пахать» приходилось с утра до ночи.
Кроме лошадей на Козыревском дворе обитали две коровы, овцы, куры. Ну, и картошки, конечно, целое поле русское было понасажено, ещё и по мелочи: капуста, морковка, свекла.
Избытки мяса, молока и овощей шли на продажу. Вырученные деньги вкладывались в приусадебное хозяйство. Такая цикличность была естественной, а стало быть, всех устраивала.
***
Что Андрей?
Все коммерческие вопросы он предоставлял решать Анжеле. Тут его супруга была «на коне».
Зато у Андрюхи лучше получалось ладить с ребятишками и с лошадьми. В этом деле Андрею не было равных. Дети тянулись к нему, чувствуя какую-то, только им понятную манкость его души.
А с лошадьми Андрей и вовсе был «одной крови».
И такое конно-детское окружение не давало ему повода глубоко задуматься о том, почему у него с Анжелой до сих пор не родились свои дети?
Анжела тряхнула головой. Опомнилась. Вспомнила, что сидит на автобусной станции, ждёт своего рейса. Взглянула на часы.
До отправления автобуса до Миролюбова ещё было время. И Анжела решила пройтись по рынку. Просто так, чтобы убить минуты да поглазеть по сторонам.
До торговых рядов – рукой подать. «Пойду, семечек куплю. Семечки давно не щелкала»,- решила Анжела.
Близился Новый год, и рыночная атмосфера вокруг была особенной.
Торговцы суетились у палаток, заваленных дешевым китайским товаром. Уже через пять минут у Анжелы, непривычной до праздничной торговой суеты, в голове все кружило, искрило и сверкало, как в игрушечном калейдоскопе: мишура, бенгальские свечи, ёлочные разноцветные шарики…
Фермерша поскорее проскочила череду торговцев новогодними товарами и поспешила в продуктовый павильон, где продавались сухофрукты, орехи, а также ее любимые семечки сорта «Пузанок».
«Пузанок», как всегда, оказался плотным, ядреным, хорошо прожаренным на вкус. Анжела купила килограмм, плюхнула его в немодную женскую сумку.
Она уже собралась уходить, но её привлек аквариум в рыбном отделе. Там, задыхаясь, в кромешной тесноте, плавали карпы. Анжела подошла совсем вплотную.
Засмотрелась.
«Я ж сегодня во сне точно таких рыб видела», – во все глаза глядя на карпов, вспомнила она.
«О! А у этой сударыни скоро девочка будет!» - голос раздался у Анжелы за спиной. Голос был хриплый, спившийся. Анжела обернулась, чтобы понять, кому он принадлежит.
Перед ней стояла бомжиха, с ярко-фиолетовым фингалом под пьяным глазом.
Её обширный живот нелепо выпячивался, растягивая пуговицы на красной Дедморозовой шубе. Бомжиха стояла важно, прогнувшись в пояснице, красная шапка с меховой оторочкой придавала её виду ещё больше вальяжности.
«Чё смотришь? – выпятилась она на Анжелу, выказав в разговоре два передних крупных кривых зуба. – Девочка у тебя скоро будет. Щекастая!».
-Так доктор сказал, что не будет.
- Заблуждается!
Анжела поспешно вытащила из сумки килограмм «Пузанка» в целлофановом пакете, вытряхнула из кошелька остатки бумажных денег, ничего не говоря, сунула бомжихе всё, чем на ту пору была богата, и рванула в сторону автовокзала.
А через девять месяцев Анжела родила девочку.
Щекастую!
Как на шоколадке «Алёнка».
***
Самый главный Миролюбовец, благодаря которому «заварилась вся каша» по обустройству конного двора, Алёша Сагитов, недавно отпраздновал десятилетие.
Алёша – воистину солнечный ребенок, любящий и любимый, благодаря ему в жизнь многих бывших Бараковцев вошло счастье.
Ну, во-первых, конечно же, Козыревы на фоне общего дела накрепко сдружились до конца своих дней.
Во-вторых, Маша Сагитова, Алёшина тетя, вышла замуж за молодого городского бизнесмена, который откликнулся на призыв Маши в интернете приобщиться к благотворительности, и поучаствовать в судьбе «солнечных» детишек из приюта.
Слово за слово – списались. Встретились, поженились.
В-третьих, Катерина то же одна не скучала. После того, как Алёша немного подрос, устроилась под руководством своей же матери, Нинель Александровны, санитарить в приюте.
Алёшу женщины брали с собой на работу.
Тот любил наведаться в конюшню, которая располагалась по соседству. Андрей Козырев, старавшийся никого особенно не выделять из общей толпы ребятишек, страждущих покататься на его коняшках, тем не менее, к Алеше относился особенно трепетно.
Возможно, загадка этой привязанности разгадывалась примитивно и крылась в тои, что с появлением этого «солнечного» малыша, ярко осветилась и окрасилась его, Андрюхи Козырева, жизнь.
Алеша пропадом пропадал подле дяди Андрея, помогал ему во всем, чистил скребком загоны, вилами таскал кучи сена, катался верхом.
Катерина, глядя на все Алёшкины старания, часто вспоминала доктора Чеснокова. То, как сидела она в кабинете, готовая сбежать из роддома.
Катя со стыдом вспоминала себя, ту прежнюю, не знающую ни стыда, ни совести.
***
Как-то раз, летом, в Миролюбово прибыл некий мужчина, который привез пожилую мать пожить на постоялом дворе у Козыревых.
Ну, вроде, как на дачу.
Эта женщина была родом из Барака, и как она сама говорила «хотела бы перед смертью пожить на родной земле», но дом у бабульки не сохранился, вот кто-то из местных и посоветовал тоскующим по Бараку землякам, остановиться у Козыревых.
А конюшня Миролюбово бок о бок с приютом сосуществовали. Потому и встретились, красна девица Катерина и заезжий добрый молодец. Ну и Алёша тут же вскоре «нарисовался». Куда его денешь?
Эта троица друг к другу долго притиралась.
Но ничего… притерлась. Теперь все трое - Миролюбовцы.
Нинель Александровна все хлопотала по приютским бесконечным делам.
Миролюбово хоть и не грянуло пока дальше области, но местные журналисты в кабинет Нинель Александровны, бывало, заглядывали.
Нинель охотно делилась информацией о том, как важно «особенным» ребятишкам, общаться с лошадьми, как дети нуждаются в тепле живого организма, в прогулках на воздухе, и в массаже.
В общем, в иппотерапии.
Ильдар Сагитов Нинель во всём помогал. Он души не чаял в своем солнечном внуке.
«Мой татарчонок! – трепля Алешу за вихры, говорил он. – Мой!».
***
-Уважаемые пассажиры, – наш самолет через несколько минут приземлится. Просьба пристегнуть ремни безопасности. – Капитан воздушного судна приготовился вернуть людей на землю.
- Конец гастролям, – с облегчением подумала я.
В аэропорту Елену ожидала толпа встречающих. На этот раз балерина вернулась из Амстердама.
- Лара, смотри, вон Леночка идет, – Аркаша подхватил сзади и вытолкнул вверх, на сколько сил хватило, свою восьмилетнюю дочку, Ларису.
Лариса - старшая, заприметив тоненькую фигурку падчерицы-балерины, призывно заколыхала в воздухе цветами.
Ильдар Сагитов, несмотря на свой зрелый возраст, по- юношески легко подбежал к артистке, поцеловал Лену в щечку, выхватил у неё чемодан, который она катила за вытянутую ручку и поволок к сельскому микроавтобусу.
Выводок Черепахиных бросился к Елене, облепляя её со всех сторон. После чего вся честная компания повалила к автобусу, чтобы прямиком отправиться в Миролюбово.
После гастролей Лена непременно навещала Нюрушку.
***
- Ну вот… все счастливы. Все в сборе, – устало опустив крылья, подумала я.
По привычке я выудила из кармана пурпурное сердце. Оно пульсировало ровно. Беспокоиться было не о чем.
И тут я увидела Льва.
- Нюрушка умерла, – сказал мне он.
- Не может быть! – Вспылила я. – Я только сейчас на сердце смотрела!
- Умерла, – обреченно вздохнул Лев, – умерла.
Я снова вытащила сердце. Оно пульсировало пурпурным ровным светом.
- Выходит, даже без Нюриной любви, Елена достаточно любима, – констатировала я.
- Ты сделала всё что могла. – Лев хлопнул меня по плечу.
Я напряглась.
- Я больше не нужна?
- У тебя больше нет работы.
- А что мне делать?
- Начнешь человеческую жизнь заново, – Лев крепко обнял меня. - С чистого листа. Как договаривались.
- Думаешь, у меня получится?
- Теперь – да. Знаешь почему я с легким сердцем отпускаю тебя?
- Почему?
- Потому что ты научилась любить.
- Спасибо за науку, милый Лев, – я крепко-накрепко обняла справедливого Левушку, капнув за воротник его белой рубашку пару – другую слезинок. Но у меня еще есть дельце. Последнее. Не откажешь?
- Медведко?
- Медведко.
- Лети! – Лев долго смотрел на меня. Прощался.
Я влетела в Нюрушкин дом. Её тело покоилось на кровати. Остывало. Медведко, перепуганный смертью, жался в угол избушки.
- Иди ко мне, – позвала я собаку. Пёс пригнул мне на руки.
Потом наши души неслись над землей. Кудлатое рыжее тело Медведки осталось валяться в углу.
Не жалко!
Я увидела свою мать.
Она варила для председателя вермишелевый суп. Тот помогал. Сидел на табуреточке и покорно чистил картошку, так, чтоб кожура струилась «в одну ленточку», без разрывов.
Майя Молодкина располнела, родив трёх дочек подряд, блаженно домохозяйствовала, позволяя Сергею платить по счетам.
Серега хоть, бывало, и заглядывался на красивых худеньких женщин, но всегда возвращался домой. Как он любовно говорил: «К своим девочкам».
К Настасье Петровне Кольцовой, Елениной первой учительнице, сосем уже дряхлой старушке, навсегда вернулась из города младшая дочь. Рябиновку Петровне теперь приходилось прятать, потому что дочка сердилась, когда видела, как мать нет, нет да и прикладывалась к терпкому напитку. «Это сердцу вредит», - объясняла Петровне дочь.
Я разглядела на земле и Пашу Савина. Он женился на городской, семья жила в её квартире. Городская называла Пашу неудачником, изменяла ему. В лицо кричала, что ненавидит, что жалеет о том, что вышла замуж. Павел страшно пугался, думая о том, что потеряет жильё. Но двое сыновей его якорили.
Алиса Смирницкая пребывала в счастливом замужестве, о том, что родила когда-то дитя, предпочитала не помнить.
Наконец, я увидела Лену.
«Елена, прощай», – разодрав эфирную грудь, крикнула я.
Балерина услышала вопль. Подняла в небо глаза.
Но я была уже высоко.