Субботнее утро было предательски тихим, пока настойчивый звонок в дверь не разорвал эту идиллию. Он словно командовал: “Подъем! Немедленно открывай!” Меня зовут Катя, и в тот момент я мечтала только об одном – чтобы у звонившего руки отсохли.
Выбравшись из-под теплого одеяла, я кое-как нащупала тапки и поплелась к двери. По пути, мельком глянув в зеркало, я ужаснулась: бледное лицо и растрепанные волосы, ну как у вороны гнездо на голове. “И ладно,” – подумала я. “Я ведь никого не звала”. Не заглядывая в глазок, я распахнула дверь.
— Маша?
Уж кого я точно не ожидала увидеть, так это свою падчерицу. После нашего последнего разговора, три месяца назад, я думала, что не увижу ее еще долго.
— Пустишь? – Маша убрала палец с кнопки и посмотрела на меня таким взглядом, будто она пришла из другого мира.
Я молча посторонилась:
— Проходи…
Маша сидела за кухонным столом. Поздний ноябрьский рассвет только начал пробиваться сквозь густую пелену облаков. Сумеречно, холодно, тоскливо.
— Свет не включай, пожалуйста, – попросила Маша.
Я послушно не стала включать свет. Тусклого серого света из окна было достаточно, чтобы поставить чайник на плиту. «Не хочет, чтобы я видела ее такой… Разбитой?» – промелькнула мысль в голове. Я решила не торопить ее с расспросами. Сама расскажет, когда будет готова. А она должна рассказать, иначе бы не пришла ко мне, к мачехе, через столько времени после похорон ее отца. После этих ужасных похорон…
Маше было 22, когда мой муж, ее отец, Артем Петрович, решил на мне жениться. Она была уже взрослой и самостоятельной девушкой. Очень любила папу и, конечно, желала ему только счастья. Но вот ко мне она относилась с недоверием. Она не вставляла палки в колеса, но это недоверие ощущалось в воздухе, просачивалось сквозь ее холодную вежливость.
Я чувствовала себя неловко. Понимала, что у Маши есть причины не доверять женщинам.
— Ты на нее не обижайся, – говорил Артем. – Ее сильно предательство матери задело. Мне самому было легче. Я взрослый. А Маша была подростком и не могла понять, за что она так с ней. Ну влюбилась, уехала… Бывает. Но зачем все связи оборвала? Словно и не было нас в ее жизни. Ни звонка, ни встречи…
“Я и сам не мог этого понять,” — продолжал он. “Ладно, меня разлюбила, но дочка-то причем? Внятного ответа от бывшей я так и не получил. Бормотала что-то про новую жизнь. Мол, так будет лучше. Маша уже не маленькая, 13 лет как-никак, а ей нужно с чистого листа начинать. Наверное, это ее новый муж науськал. Не хотел женщину с прошлым. Хотя как ему это удалось? Не знаю. Она же вроде хорошей матерью была… Получается, только видимость создавала. Ну да бог с ней. Ушла и ушла. Только вот Машу это сильно ранило. Ей ведь тогда так нужна была мама рядом. Все эти женские перемены… когда девочка превращается в девушку. Ты понимаешь. Я, конечно, старался как мог, но думаю, Маше все равно было неловко со мной это обсуждать.”
“Как могли, мы справились. Но вот это недоверие к женщинам с Машей осталось на всю жизнь. Даже подруг у нее нет. Так, приятельницы… Меня опекает, бережет от новых разочарований, а заодно и от привязанностей.”
Артем виновато разводил руками.
— Ничего, разберемся как-нибудь. Она же со мной не воюет, просто тихо недолюбливает. Может, и удастся нам подружиться. Я, во всяком случае, попробую, – говорила я.
Но время шло, а дружбы так и не получалось. Я привыкла к Машиной холодной вежливости, перестала пытаться пробиться сквозь эту каменную стену.
Через год Маша влюбилась в Игоря. Переехала к нему, начала мечтать о свадьбе. А мой муж словно помолодел. У него открылось второе дыхание. Он работал, как вол, дарил мне самые красивые и дорогие букеты, возил на море, приглашал в рестораны. Как будто пытался наверстать что-то упущенное.
— Артем, ну что ты творишь? – протестовала я. – Зачем все это?
— Хочу бросить мир к ногам любимой женщины!
— Да не нужен мне весь мир! Лучше бы ты себя поберег, да работал поменьше! А то останется твоя любимая женщина одна-одинешенька! – говорила я. – Ты уже не мальчик, как-никак.
— Не мальчик, – улыбался муж в седеющие усы, – но и не старик! Если верить фильмам, то у женщин в 40 лет жизнь только начинается. А вот у меня она после 50 началась! Чего человеку еще желать? Рядом молодая любимая жена. Дочь взрослая свою судьбу нашла. Остается только жить и радоваться.
Я была младше его на 10 лет и не считала себя очень уж молодой. Но, черт возьми, как же мне было приятно! Беспокоило только одно: здоровье у Артема было не очень… Сердце покалывало, давление давало о себе знать. Я очень переживала. И не только я.
— Кать, ты бы папу поберегла, – говорила иногда Маша. – Я за него беспокоюсь. Оно, конечно, замечательно, что у него второе дыхание открылось, но я боюсь, как бы оно не стало последним.
— Да не слушает он никого, – сокрушалась я. – Сто раз просила его так не работать. Смеется только. Поверь, Маш, мне его здоровье важнее всех этих морей и подарков. Поговори с ним сама, может, ты достучишься.
Но и у Маши не получилось угомонить отца.
— Да прекратите вы из меня старика делать! Я еще на твоей свадьбе погуляю, внуков увижу. Да может, мы с Катей еще и братика или сестричку тебе родим! – отмахивался Артем.
И одно из своих обещаний он сдержал. Погулял на свадьбе дочери. Плохо ему стало ночью, после торжества. Может, переволновался, а может, сердце устало от всех этих перемен.
Я спала и даже не слышала, как он встал и вышел на кухню. Там его и скрутило. Утром я нашла Артема на полу. Он лежал в теплом солнечном луче, и лицо его было таким спокойным и умиротворенным… Словно сделал в этой жизни все, о чем мечтал.
Сколько я рыдала, стоя на коленях, уткнувшись в его футболку, я не помнила. Я вообще мало что помнила из того страшного дня. Как и из последующих. Что-то говорила, что-то делала. Скорая, звонок Маше…
Она держалась, не плакала. Будто застыла в своем горе, как бабочка в янтаре. Она помогала мне с похоронами, молчала. Не сочувствовала, но и себя не жалела. И только когда мы вернулись с кладбища в опустевшую квартиру, сорвалась:
— Это ты виновата! Ты за три года спалила его! Если бы он не надрывался на работе, не осыпал тебя дурацкими подарками, он бы еще жил и жил!
Каждое слово ранило, словно по обнаженному сердцу хлестали кнутом. Но я молчала. Мне нечего было ответить. Я и сама винила себя. Нужно было настоять, потребовать, связать! Любыми путями не давать ему так много работать. Но он казался таким счастливым, когда дарил мне букеты, так улыбался, лежа со мной на пляже…
В конце концов Игорь увел рыдающую Машу, и я осталась в квартире одна…
Я не обижалась на падчерицу. Понимала, что доля правды есть в ее горьких словах. Жила день за днем, словно продиралась через серый кисель. Ни воспоминаний, ни мыслей. Утром на работу, вечером в одинокую холодную постель, чтобы вскочить по звонку будильника и начать новый пустой день. А в выходные можно вообще не вставать… Зачем?
Гостей я не ждала, телефон молчал. Маша не появлялась… Хотя ее доля в квартире есть. Но не до этого ей, наверное. Пусть все идет, как идет. Нет у меня сил ни на что. Уже три страшных месяца нет.
И вот сегодня система дала сбой. У меня на кухне сидит Маша, прячется в утренних тенях, молчит.
Я поставила перед ней чашку с чаем. «Эрл грей» без сахара. Она любила такой. По моему мнению, гадость. Пахнет одеколоном каким-то… Но Маше нравился.
Она хлебнула из чашки, подняла на меня глаза.
— Ты помнишь, как я люблю… – то ли удивилась, то ли просто отметила.
Я кивнула.
— А я вот почти ничего о тебе не знаю… Что ты любишь, чем живешь, какая ты. Озлобилась, вот и не интересовалась. Знаешь, прости меня. Отец с тобой счастлив был, пусть всего три года, но счастлив! А я все поверить не могла, что так бывает.
Я молчала, слушала, боялась спугнуть это хрупкое откровение.
— Я потому к тебе и пришла, что он тебе верил. Страшно мне, Катя… Игорь в аварию попал. Весь переломался. Но врачи хорошие прогнозы дают. А я вот по ночам спать не могу. Извелась вся. Вроде умом понимаю, что все обойдется, а сердце дрожит, боится. И поговорить не с кем. Нет у меня подруг. С ума чуть не сошла от тревоги. А потом о тебе вспомнила. Простишь?
— Не за что прощать, Маша, я ведь все понимаю, – я дотронулась до ее руки, лежащей на скатерти. Аккуратно, словно до раненой птицы, боясь испугать, навредить.
— Я знала, что ты поймешь меня… – то ли всхлип, то ли вздох.
И слезы, которые копились, отравляли, мучили, наконец, прорвались наружу. Закапали из ее глаз на наши руки, на белые ромашки, рассыпанные по скатерти.
Я смотрела на Машу и думала: пора перестать винить себя в том, что Артем любил меня и жил так, как считал нужным. Пора восстать из пепла, чтобы помочь той, кого он любил не меньше — Маше. Его дочери, такой похожей на него.
Я пересела к ней поближе, обняла, прижала к себе и зашептала:
— Все будет хорошо. Врачи не врут. Выздоровеет твой Игорь. Он молодой, сильный… Вы еще внуков мне подарите. Мы еще порадуемся жизни.
И Маша успокоилась, затихла. Так мы и сидели вдвоем за кухонным столом, пока рассвет набирал силу. Из-за туч даже выглянуло солнышко – редкий гость в этих ноябрьских сумерках.
Я подумала, что вот и нащупала причину жить дальше. А Маша тихо радовалась тому, что едва ли не впервые в жизни у нее появился близкий друг. Женщина… Вместе им будет легче в этой иногда жестокой и несправедливой жизни.
Здоровья и радости вам!
Не забудьте лайк, если история понравилась.
Подписывайтесь - у меня много интересных рассказов.