В зале суда города Родез было не протолкнуться. Сотни глаз впились в изящную фигуру дамы в шляпке с роскошным султаном. Кларисса Мансон, главная свидетельница по делу месье Фюальдеса, сделала два грациозных шага к судейскому столу и рухнула без чувств. Едва её привели в себя и усадили в кресло, она снова отключилась. После третьего обморока, когда измученные служители суда уже готовы были вызвать врача, Кларисса внезапно вскочила, протянула руку к подсудимому Бастиду и воскликнула:
— Признайся же, несчастный.
Затем повернулась к судье и прошептала:
— Нет, я никогда не была в доме Банкаля.
И снова потеряла сознание.
Так начиналось одно из самых странных судебных разбирательств в истории Франции. Дело, где простое душегубство превратилось в театральное представление, а главной звездой стала женщина, чьи показания менялись чаще, чем парижская мода.
Прокурор Фюальдес
Мартовское утро 1817 года выдалось промозглым и туманным. Прачки Родеза, как обычно, пришли на берег Аверона полоскать белье. Одна из них, мадам Бурель, первой заметила среди речных трав нечто необычное. Это "нечто" оказалось телом месье Фюальдеса, одетого с иголочки.
— Господи, помилуй. Это же наш прокурор. — вскрикнула она, роняя мокрое белье.
Весть разлетелась по городу быстрее, чем дым от печных труб. Пятидесятишестилетний Жозеф-Бернарден-Антуан Фюальдес был фигурой примечательной: высокий, с орлиным носом и чёрными, как вороново крыло, глазами. Этот нос, кстати, обладал удивительным свойством, он безошибочно чуял, откуда дует ветер перемен.
Когда грянула революция, Фюальдес мгновенно стал её горячим поклонником. Когда к власти пришел Робеспьер, он превратился в якобинца. При Наполеоне Жозеф с таким жаром славил императора, что получил должность имперского прокурора. А после реставрации Бурбонов... впрочем, как раз тут его карьера споткнулась. Людовик XVIII не жаловал таких многоликих деятелей, и Фюальдес был отправлен в отставку.
Лишившись службы, бывший прокурор занялся ростовщичеством и волокитством за юбками. Эти два занятия, одинаково опасные для кошелька и жизни, он очень любил. Видимо, одно из них его и сгубило.
Полиция быстро вышла на след преступников, хотя они и не думали прятаться. На грязной улочке Эбдомадье, прямо напротив печально известного дома Банкаля, нашли трость погибшего. Этот дом пользовался дурной славой: на первом этаже жили сами Банкали, а два темных чулана наверху сдавались случайным постояльцам и девицам весьма определённого незавидного поведения.
Но даже бывалых полицейских удивила беспечность преступников. Соседи в один голос твердили, что вечером из дома доносились душераздрающие крики, которые не могла заглушить даже шарманка городского дурачка Миссонье.
Арестованные Банкали сразу указали на главных виновников — банкира Жозиона и его свояка Бастида. История, казалось, была проста как медный грош: Жозион задолжал Фюальдесу крупную сумму, а Бастид придумал, как избавиться от назойливого кредитора.
Но тут на сцене появилась она, мадам Мансон, и простое преступление превратилось в загадку.
Появление прекрасной лгуньи
В тихом Родезе было не так много развлечений, но Кларисса Мансон умела превращать в спектакль даже поход за булочками. Тридцатидвухлетняя красавица с неизъяснимым шармом и точеной фигуркой давно рассталась с мужем и жила одна с шестилетней дочерью. Отец Клариссы, судья в отставке, качал головой при упоминании дочери, а благородные дамы города демонстративно переходили на другую сторону улицы при её появлении.
Впрочем, Клариссу это ничуть не смущало. Она порхала по городу в изысканных нарядах, кокетливо стреляла глазками и никогда не страдала от недостатка поклонников. Самым преданным среди них был офицер местного гарнизона Клемандо, которому иногда дозволялось сопровождать прекрасную даму в театр.
После одного из таких театральных вечеров, когда луна освещала мощёные улицы Родеза, Клемандо решился на необычный вопрос:
— Скажите, дорогая Кларисса, правда ли что говорят будто в доме Банкаля в ночь расправы над Фюальдесом присутствовала некая дама и этой дамой были вы?
Любая другая женщина залепила бы наглецу пощёчину или хотя бы изобразила праведный гнев. Но только не Кларисса. Она улыбнулась с грацией придворной танцовщицы и промурлыкала:
— О да, мой друг. Я действительно была там. И видела всё.
Через два дня её вызвал к себе следователь месье Тела. Кларисса явилась в его кабинет благоухающая, как цветущий сад, в шляпке с умопомрачительным султаном. На первый же вопрос она рассмеялась серебристым смехом:
— Ах, этот глупышка Клемандо. Я просто хотела его подразнить. Разумеется, я никогда не переступала порог этого неприятного дома. Более того, я даже не знаю, где находится улица Эбдомадье.
Казалось бы, на этом всё должно было закончиться. Но вечером того же дня, случайно встретив префекта д'Эстурнеля в доме отца, Кларисса вдруг побледнела и испуганно воскликнула:
— Ах, я должна во всём признаться. Я действительно была в доме Банкаля той ночью. Я пряталась в одной из комнат, но причины, заставившие меня оказаться там, никак не связаны с преступлением.
Она разрыдалась и поведала душераздирающую историю о том, как Бастид обнаружил её и хотел учинить расправу, но благородный Жозион спас ей жизнь. История завершилась эффектным обмороком, во время которого префект и хозяин дома бросились к графину с водой, а служанка побежала за нюхательной солью.
На следующий день она поменяла показания. Через день снова их изменила. К концу недели в Родезе уже никто не мог с уверенностью сказать, где правда, а где вымысел в россказнях очаровательной лгуньи.
Каждый её визит к следователю превращался в театральное представление. Она то рыдала, то смеялась, то падала в обморок, то вскакивала с горящими глазами и требовала немедленно арестовать очередного подозреваемого. Месье Тела хватался за голову:
— Мадам, умоляю, скажите наконец правду.
— Но разве может быть только одна правда? — кокетливо отвечала Кларисса, обмахиваясь веером.
Слухи о прекрасной свидетельнице докатились до Парижа. Столичные газеты прислали в Родез журналистов, и вскоре вся Франция зачитывалась историями о "мадам Лжи", как окрестили Клариссу репортёры.
А она, казалось, только этого и ждала. Каждое её появление на улицах города теперь становилось событием. Мужчины провожали её восхищёнными взглядами, женщины шептались за спиной, а она плыла по городу, окутанная облаком тайны и французских духов.
Но настоящий спектакль ждал впереди. Родез ещё не знал, что его ожидает самое удивительное судебное разбирательство в истории города.
Театр одной актрисы
Здание суда в Родезе никогда не видело такого столпотворения. В день первого заседания толпа собралась с рассветом. Модницы в лучших платьях, щеголи с моноклями, торговки в чепцах, даже монахини из ближайшего монастыря, все они жаждали увидеть главное представление сезона — выступление мадам Мансон.
Судья, почтенный месье Дютур, начал заседание с обычных формальностей. На скамье подсудимых сидели Жозион и Бастид, хмурые и небритые, супруги Банкаль с видом побитых собак, девица Бенуа в засаленном чепце и её возлюбленный Колар, который нервно теребил пуговицу на жилете.
Но публику интересовала только она - Кларисса, облачённая в платье цвета утренней зари, с новой шляпкой, украшенной чёрными перьями. Когда её вызвали для дачи показаний, в зале стало очень тихо.
— Мадам Мансон, — начал судья, — расскажите суду...
Договорить он не успел. Кларисса, сделав два изящных па, рухнула в обморок. Её подняли, усадили, поднесли воду. Едва открыв глаза, она снова потеряла сознание. После третьего обморока даже видавший виды судебный пристав начал нервно поправлять парик.
— Может, отложим заседание? — неуверенно предложил прокурор.
И тут Кларисса вскочила, словно ужаленная. Её глаза горели лихорадочным блеском:
— Я всё расскажу! Я была там... или не была... Ах, эти страшные воспоминания.
Она металась по залу суда, как примадонна парижской оперы. То бросалась к Бастиду с криками: "Признайся, негодник", то падала на колени перед судьёй, умоляя о пощаде, то заливалась слезами, глядя на портрет короля.
— Мадам, — взмолился судья, — просто ответьте: вы были в доме Банкаля в ночь преступления?
— Да! — воскликнула Кларисса. — Нет! — тут же добавила она. — Возможно... — прошептала через секунду. — О, я не помню! — завершила она очередным грациозным обмороком.
Газетчики строчили, не поднимая глаз, их перья скрипели как сверчки тёплым вечером. Публика ахала и охала. Кто-то из зрителей начал аплодировать, но был выдворен из зала.
На следующий день все газеты Франции пестрели заголовками. "Родезская сирена водит правосудие за нос!" "Прекрасная лгунья покоряет суд!" "Театр одной актрисы: новая комедия в здании суда!"
Каждое заседание превращалось в новый спектакль. Кларисса меняла наряды и показания с одинаковой лёгкостью. В понедельник она клялась, что видела, как Бастид накинулся с ножом на Фюальдеса. Во вторник божилась, что весь вечер провела дома. В среду рассказывала о тайном заговоре против короля. В четверг уверяла, что всё это ей приснилось.
Судья Дютур начал седеть на глазах. Прокурор пристрастился к нюхательному табаку. Присяжные путались в показаниях мадам не меньше самой Клариссы.
А она продолжала свой спектакль. Однажды явилась в суд в мужском костюме, утверждая, что именно так была одета в ночь расправы. На следующий день предстала в подвенечном платье, объясняя это тем, что "невинность должна быть облачена в белое".
Но настоящий фурор произвела сцена, когда Кларисса внезапно обратилась к судье:
— Ваша честь, я должна сделать важное признание.
Зал замер. Писари занесли перья над бумагой.
— Я... я... — она картинно прижала руку к груди, — я забыла текст.
И упала в обморок под дружный стон разочарования публики.
Тюремная дива
Когда королевский прокурор потребовал ареста мадам Мансон, весь Родез затаил дыхание. Прочих обвиняемых везли в Альби в железных клетках на телегах, но для Клариссы такой способ передвижения явно не годился. Она отправилась в путь верхом, в роскошной амазонке цвета спелой сливы, в сопровождении эскорта из семи жандармов, трёх офицеров и целой свиты поклонников из родезской золотой молодёжи.
Это было не путешествие арестантки, а триумфальное шествие примадонны. В каждой деревне их встречали толпы зевак. Крестьянки подносили цветы, местные щёголи пытались вручить любовные записки. Кларисса благосклонно улыбалась, посылала воздушные поцелуи и временами картинно падала с лошади в объятия самого симпатичного из жандармов.
— Мадам, может быть, стоит пересесть в карету? — участливо спрашивал начальник эскорта после третьего падения.
— О нет, месье. — отвечала она с лучезарной улыбкой. — Женщина, скачущая на коне, всегда выглядит эффектнее женщины в карете. Разве вы не читаете романы?
Тюремная жизнь Клариссы в Альби могла бы заставить позеленеть от зависти любую герцогиню. Её камера больше напоминала будуар: ковры, занавески, туалетный столик с зеркалом. Начальник тюрьмы, очарованный прекрасной арестанткой, распорядился подавать ей обед на серебре.
Кларисса принимала гостей с грацией королевы. Поклонники засыпали её цветами и сладостями. Местные модницы приходили узнать адрес её парижской портнихи. Журналисты умоляли об интервью. А она одаривала всех загадочными улыбками и новыми версиями событий той страшной ночи.
— В понедельник я пряталась за шкафом, — рассказывала она даме в лиловом тюрбане.
— Во вторник я была переодета шарманщиком, — сообщала господину в сюртуке.
— В среду я вообще была в Париже, — шептала священнику.
— А может быть, это всё приснилось Бастиду? — задумчиво спрашивала тюремного надзирателя.
Апофеозом её тюремной жизни стал бал в префектуре. Да-да, благодаря обаянию и связям, Кларисса получила разрешение посетить настоящий бал. Она появилась в платье цвета морской волны, затмив всех местных красавиц, и протанцевала до утра.
Её остроумие блистало как шампанское в бокалах гостей. Она флиртовала, смеялась, рассказывала небылицы и, разумеется, несколько раз теряла сознание, исключительно в объятиях самых родовитых кавалеров.
А на следующий день в суде она снова давала показания. На вопрос о бале она ответила с невинным видом:
— Бал? Какой бал? Я провела вчерашний вечер в глубоких размышлениях о бренности бытия. Или это было позавчера? А может быть, это тоже мне приснилось?
Судья схватился за голову, прокурор понюхал табак, а публика разразилась восторженными аплодисментами.
Загадка королевского пенсиона
Суд над душегубами Фюальдеса завершился так же странно, как и начался. Бастид избавил правосудие от хлопот, отравившись в тюрьме ярью-медянкой. Жозиона и Колара приговорили к смертной казни. Женщин отправили на каторгу. А дурачка-шарманщика Миссонье, по какой-то необъяснимой прихоти судьбы, приговорили к двум месяцам тюрьмы.
Но главная загадка ждала впереди. Клариссу Мансон, чьи показания напоминали лабиринт из кривых зеркал, полностью оправдали. Более того, ей назначили королевский пенсион - солидную сумму, которую она получала до конца жизни.
3 июля 1818 года на площади Родеза собралась толпа. Колар плакал перед казнью, Жозион до последнего твердил о своей невиновности. Кларисса наблюдала за происходящим из окна ближайшего дома, играя веером и потягивая шампанское.
— Бедняжки, — вздохнула она. — Возможно, я могла бы их спасти... Или погубить... Или... Впрочем, какая теперь разница?
Через год она обвинила в причастности к преступлению ещё троих человек, включая комиссара полиции. К счастью, у всех троих нашлось железное алиби. Родез вежливо намекнул своей главной звезде, что пора искать новую сцену для выступлений.
Кларисса отбыла в Париж, где собиралась писать мемуары. Но кто поверит женщине по прозвищу "мадам Ложь"? Впрочем, она не бедствовала, ведь королевский пенсион исправно поступал на её счёт. Она поселилась в Версале, где и прожила до 1835 года, очаровывая светское общество историями о своём таинственном прошлом.
А вот вопросы остались. Почему король так щедро обеспечил женщину, чьё участие в деле напоминало фарс? Что связывало Клариссу Мансон с высшими кругами Франции? И главное, какую роль она действительно сыграла в деле Фюальдеса?
Поговаривали, что всё дело в тайне Людовика XVII. Якобы Фюальдес знал что-то важное о судьбе пропавшего дофина, а Кларисса оказалась ключевой фигурой в политической игре вокруг этой тайны. Другие утверждали, что она была тайным агентом королевской полиции. Третьи считали её искусной авантюристкой, сумевшей превратить случайное дело в блестящую карьеру.
Однажды, уже в Версале, пожилой аристократ спросил её:
— Скажите наконец правду, дорогая Кларисса. Кем вы были на самом деле?
Она улыбнулась своей знаменитой загадочной улыбкой:
— Милый друг, женщина подобна зеркалу и каждый видит в ней то, что хочет увидеть. Я была всем... и ничем... А может быть, я просто очень любила театр?
И она грациозно упала в обморок в последний раз в своей жизни.
Тайна мадам Мансон так и осталась тайной. Возможно, она унесла с собой секрет куда более важный, чем расправа с провинциальным ростовщиком. А может быть, величайшим её секретом было умение превращать обычную жизнь в захватывающий спектакль. В конце концов, разве это не самое удивительное искусство?
Эпилог
В 1835 году, в день похорон Клариссы Мансон, в Версале случилось странное происшествие. Во время заупокойной службы в церкви появилась неизвестная дама в чёрном. Она положила на гроб белую розу и произнесла:
— Дело сделано, ваше высочество.
Когда священник обернулся, дамы уже не было. А на могильной плите Клариссы выгравированы слова, которые она сама выбрала для эпитафии:
"Здесь покоится женщина, которая знала слишком много... или слишком мало... или ровно столько, сколько нужно. Впрочем, я могу ошибаться".
Эта история напоминает нам о том, что иногда величайшая тайна заключается не в том, что скрывают, а в том, как это делают. А может быть, Кларисса Мансон просто опередила своё время, став первой женщиной, которая поняла, что жизнь - это театр, и главное, правильно сыграть свою роль.
Хотя, возможно, и это всего лишь очередная красивая легенда о женщине, которая превратила ложь в искусство.