«Сдадим ее в психушку, а тебя женим на Зиночке»- услышав через радионяню разговор мужа и свекрови, Лиля поняла, что нужно собирать детей и бежать. Счет шел на минуты…"
Об этом укромном месте под лестницей, возле черного хода, знали, конечно, все медики, работавшие в корпусе, а вот пациентки – не все. Не успевали узнать. У кого все обстояло благополучно, той этот уголок-«жилетка» совершенно был не нужен
Корпус трехэтажный: на первом этаже – женская консультация, на втором – роддом, там же лежали и те, кто «на сохранении», а на третьем – гинекология.
В женскую консультацию все свободно входили и выходили, в гинекологии тоже не было с этим проблем – больные и вниз спускали, и родных к ним пускали в палату, особенно, если кто после операции...
Роддом же был «закрытой зоной», но некоторые знал, что можно пройти в конец коридора, толкнуться в неприметную дверь, спуститься к служебному (девчонки меж собой звали его «черным») входу – и выйти в теплый летний день, обрести чуток свободы, хоть на полчасика. Главное потом – незаметно пробраться назад. Девочки из палаты могли выйти на разведку, проверить обстановку, а потом вернуться и кивнуть из окошка – мол, пусть свободен, пробегай скорее...
... Здесь они и встретились. Верка давно уже заприметила лавочку под лестницей, и смы-валась сюда – покурить. Лиле же невмоготу было сидеть в палате, и она ныкалась по всему этажу. Была у нее такая привычка – ходить в минуты тревоги и душевного смятения.
До этого они не успели познакомиться. И тремя словами не обменялись. Только видели друг друга в столовой. Но каждая знала, что дела у другой обстоят не так уж благополучно.
На этаже было восемь палат. В первых трех лежали беременные, в следующих четырех – родильницы, в маленькую же «восьмую», рассчитанную на двоих, переводили тех, у кого все кончилось или грозит кончиться неблагополучно.
Верку сегодня туда уже перевели, Лиле после обхода это пообещали.
Может, поэтому у Лили и хватило храбрости присесть на край скамейки. В другой обстановке они бы с Веркой вряд ли разговорились.
Лиле – двадцать шесть, обыкновенная «домашняя девочка» с русой косой, перехваченной резинкой, на ногах – белые носочки, а уж потом, на носочки надеты тапочки.
Верка постарше на самый чуток, но никто с первого взгляда не определит, что ей - двадцать девять лет. Неопределенного возраста, отекшая, вся какая-то полинявшая, в застиранном халате...Верка улыбалась редко, но когда это случалось, улыбка ее не красила – уж больно плохими были уцелевшие зубы...
- Простите...можно вас спросить?..., – решилась Лиля.
Верка даже не ответила, только повернула голову, дыхнула сигаретным дымом. Ей сто раз тут говорили, что нельзя курить, но кто б слушал...
- Я слышала, что вас...., - Лиля покраснела, ей не очень удобно было спрашивать дальше.
Хотя здесь, в отделении, велись самые откровенные разговоры, хотя здесь, больше, чем где бы то ни было стирались самые понятия о стыд-ливости, о каких-то пота-енных уголках тела, Лиля никак не могла себя переломить. Сейчас эта женщина спросит: «А тебе какое дело?»
- Ну, – поторопила Верка.
- Вас на завтра готовят? – спросила Лиля так тихо, что Верка не услышала и пришлось повторить.
Никакого неудовольствия Верка не высказала, кивнула как о деле самом обычном.
- Пора уж... Я здорово перехаживаю...
- Только это? Я хотела сказать – вас только из-за этого переводят в отдельную?
- Не, – сказала Верка, – У пацана порок какой-то сложный предполагают по УЗИ, редкий... Ка-роч, инвалид у меня будет – это почти вер-няк.
Лиля больше ничего не говорила. Сидела, опустив голову, словно глубоко задумавшись.
- А у тебя чего? – спросила Верка с невольным интересом, – Тебя вроде тоже ко мне хотят? Что у тебя не так, подруга?
Лиля странно дернула головой – склонила ее к плечу. Это было механическое движение, как у куклы.
- Мне говорят... Он вроде... Не-живой....
Верка покивала сочувственно, нагнулась с трудом, затушила окурок в пустой консервной банке, стоявшей под лавочкой...Ей хотелось расспросить эту девочку, выглядевшую чуть старше школьницы – долгожданный ли это ребенок, и из-за чего всё произошло – сказали врачи или нет? Подобные разговоры были для Верки самым интересным здесь, заменяли новости, тем более, что телефон у нее был самым простым, кнопочным.
Но Верка чувствовала - заведи она подобные беседы – девчонка разревется, у нее и так уже вон, глаза блестят...
- Тяжелый прогноз? – вдруг спросила Лиля, – У вашего мальчика - тяжелый прогноз?
- Чего? – не поняла Верка.
- Трудно будет ребенка с таким пороком поставить на ноги?
Верка подумала:
- Да ф-иг его знает... Если живой родится – я отказ напишу.
Глаза Лили казались огромными в полутьме. Она смотрела на Верку этими округлившимися глазами и молчала.
- А куда мне его? – продолжала Верка, – Знаешь, подруга, где мы живем? Есть такое место на окраине города – ты там точно не бывала. Нас там десятка два семей. У кого старый автоприцеп, у кого – вагончик... Типа это... Кемпинг... Там всех удобств – раз-два и обчелся. Свет подведен, воду набрать можно. Туалет типа сортир - деревянная будка... Там и со здоровым ребенком намучишься. А куда я больного принесу?
Верка не питала иллюзий. Хорошей жизни она не знала, зато привыкла выживать.
- Лучше б мой – как твой, – сказала она, и Лиле показалось, что голос ее звучит бесстрастно, спокойно.
- Ты что?! – ужаснулась Лиля, – Что несешь?.
- А ты представляешь, что его ждет? Ну заберут его в какой-нибудь интернат или детский дом... Что за жизнь....
Несколько минут обе молчали. Но даже Верка, не отличавшаяся излишней чувствительностью – ощутила некое напряжение в воздухе. Оно росло, сгущалось...
- Отдай его мне! – вдруг сказала Лиля, и страсть, звучавшая в ее голосе, поразила Верку.
- Ко-го-о? Этого больного? Инвалида? Ты ч-ё? Совсем?!
- Отдай!- повторила Лиля.
Кажется, она готова была схватить Верку за руки и умолять.
- Да кто тебе разрешит? Да тебя муж выгонит, – вразумляла Верка, – Ты вон, молоденькая совсем. Через год –полтора другого родишь... Ну или усыновите с мужем нормального....
- Ты права – мне никто не разрешит, – Лиля объясняла так торопливо, что глотала слова, – Мы с тобой поменяемся. Ты же все равно... не хочешь... Да? А моим уже деваться некуда будет, если я такого из роддома принесу. Оставят, никуда не денутся... И нянчить будут, и полюбят....
- Нет! – сказала Вера так серьезно и твердо, как редко когда говорила, - Мне потом прилетит непременно. От твоих... В суд на меня подадут...И никто из врачей не согласится...
- Я денег дам... У меня есть деньги.... Свои...Тебе и врачу...
В глазах молодой женщины Вера прочла такое неподдельное отчаяние, что у нее язык не повернулся снова сказать: «Нет».
- Ты с ними поговори. С врачом. С акушеркой. Если они пойдут на такое, тогда.... Тогда и я подумаю...
*
Лилю вырастила мать. Про отца в семье не любили заводить разговоры. Лиля знала, что когда она была маленькой, отец куда-то уехал на заработки. Собирался сначала на несколько месяцев, потом на пару лет... Но так и не вернулся. Переезжал из одного северного города в другой, и где-то там, в необъятных снегах, затерялся его след. Потом, как эхо, донеслась весть, что у него появилась другая женщина, и вроде бы родились дети.
В самые трудные моменты – когда Лиля тяжело болела, или когда жить приходилось впроголодь, девочка думала с горечью - неужели отец совсем забыл ее? И ему даже в голову не приходит узнать – как живет дочка? Не нужно ли ей чего? Не болеет ли? Не бедствует?
Мать работала библиотекарем. У них был дом, оставшийся от бабушки.
Лиля думала, что живут они очень бедно. Дом хоть и стоял на окраине города, но был деревянным, достаточно ветхим, в народе такие называют «бабушатниками» И мебель в нем такая же, наследство старушки.
Детство было для Лили – сплошным ограничением, «Жизнью в рамочках».
Лиля знала, что можно – очень немногое.
Можно взять в библиотеке книги, можно купить самое необходимое – в основном, продукты. Можно сходить в гости к подружке Ане, которая жила на соседней улице. Еще мечтать можно...
Остальное относилось к «нужно» или «нельзя». Например, нужно было хорошо учиться и вести себя так, чтобы маме не было за нее стыдно. Нельзя было что-то просить. Лиля раз и навсегда усвоила: «То, что мама может позволить – она дочери обязательно купит. А просить то, на что в семье нет денег – это значит просто расстраивать мать».
А кроме матери у Лили никого не было.
Окончив девять классов, девушка поступила в педагогический колледж. Попасть туда было не так просто – конкурс большой. Маме хотелось дать дочери высшее образование, но на семейном совете они решили пойти таким путем. Сначала – колледж. Потом Лиля будет работать учительницей начальных классов, и поступит в институт на заочное отделение.
Но планам не суждено было сбыться. Нет, Лиля получила диплом и устроилась на работу в школу. Но в институт она не пошла, потому что встретила Алика.
Познакомилась она с ним на родительском собрании. Алик был разведен и воспитывал дочку Фаину. Для Лили эта девочка была - головной болью, она каждый день жаловалась на Фаину своей матери. Ученица донельзя избалованная, своенравная, упрямая. И уверена, что может вести себя как угодно – ей ничего за это не будет.
Но, хотя Лиля была учительницей начинающей, она понимала – никакому родителю не будет приятно, если о недостатках его ребенка станут говорить при всех.
Поэтому она попросила Альберта Николаевича задержаться. Они остались в пустом классе вдвоем. Лиля сидела за учительским столом – серьезная, даже печальная.
- Я приучаю ребят покупать тетради одного образца, потом мы вот так , аккуратненько, оборачиваем их белой бумагой...подписываю я тетради сама, чтобы было красиво, и уже тогда, сверху надеваем стандартную прозрачную обложку... А Фаина демонстративно приносит тетрадки яркие, даже блестящие, и говорит, что ей – простите – наплевать на мои требования...
Позже Алик говорил, что в тот момент смотрел на руки Лили – какие они маленькие, белые, нежные, как у ребенка...
Смотрел и больше ничего не слышал.
С той поры он стал заходить в школу – и чем дальше, тем чаще. Предлог был благовидный – он много работает, ему трудно справляться с Фаиной. Поэтому он хочет посоветоваться с педагогом...
Мать Лили первой поняла, что Альберт Николаевич ухаживает за дочерью всерьез.
- Подумай, – сказала она Лиле, – Он старше тебя на двенадцать лет. Не так уж много, но...Он – обеспеченный человек. Почему при всем при этом от него ушла жена? И ребенка ему оставила... И о Фаине тоже подумай. Если у вас... Сможешь ли ты воспитывать чужое дитя? При том, что потом родятся свои дети.... Тут или великое сердце нужно иметь, чтобы относиться ко всем ровно, либо...Фаина все равно почувствует... что ты....что родные для тебя дороже. И от Алика своего ты это не сможешь скрыть....
Неискушенная Лиля краснела, бледнела и готова была расплакаться от неловкости.
Когда Альберт Николаевич сделал ей предложение, Лиля спросила мать
- Ты не хочешь, чтобы я выходила за него замуж? Хорошо, я откажу...
- Не в том дело, чего я хочу или не хочу. Тебе с ним жить. С ними обоими жить...
На мать саму в ту пору надвигалась грозовая туча, и она думала, что пожалуй – это будет хорошо, если Лиля перейдет в дом мужа, под его защиту и опеку.
Старым бабушкиным домом внезапно заинтересовалась сестра матери, ей потребовались деньги. Бабушка не оставила завещания, но долгое время Лилю и ее мать никто не тревожил – и казалось, претендовать на столь скромное наследство никто не будет.
Но неожиданно вопрос всплыл – кто-то там надумал то ли машину покупать, то ли в ипотеку вкладываться. Мать не поняла толком – сестра вывалила на нее целый ворох причин, по которым дом следовало как можно скорее продать, а деньги разделить пополам.
Мать не спорила – она считала требование сестры справедливым. Только не знала – куда ей самой идти?
Всю эту историю она скрывала от Лили почти до самой свадьбы. Благо, жених знал, что материальное положение невесты – наискромнейшее, и все расходы взял на себя.
Дом продали, мать купила себе крохотную комнату в бывшем общежитии, и у нее еще осталась некая сумма, которую она положила Лиле на счет.
- Семейная жизнь – дело такое, – сказала она дочери чуть ли не шепотом, – Чтобы если... Если вдруг ты захочешь...тебе придется уйти... Чтобы не пришлось ни у кого одалживаться...на первое время.
Таким образом, у Лили был свой «НЗ» – неприкосновенный запас. Об этих деньгах сейчас и шла речь.
Продолжение следует