Моя земля — прах моих предков. Её реки, озера — кровь моих предков. Они отстояли её в жестоких и трудных битвах. Не отдали. С тех пор каждая пядь её священна для нас. Кто плюёт в неё, тот плюёт в себя, в свою мать. Ибо мы дети своей земли. И что случается с ней, то же происходит с нами.
Я снова приезжаю на это место. Не один, с сыном. Он ещё слишком мал. Беззаботно резвится на поляне. Но однажды наступит время, когда я смогу рассказать ему все. Не знаю, поверит ли он. Возможно, что нет. Потому что я не поверил бы сам. Но я расскажу. Наверняка он будет умнее меня и лучше. Я знаю это. И неважно, поверит он или примет это как очередной занятный рассказ, но тем не менее, он задумается. И одно только это уже будет не зря.
***
Дорога бешено бросается под колёса. На кочках машину подбрасывает и это вызывает приступы дополнительного веселья у наполовину высунувшихся из окон друзей. Они не сдерживают чувств и орут во все горло. Иногда даже пытаются подпевать:
И все стремительно идёт ко дну,
Ведь мы качнули как могли качнуть,
В пятницу я брошу пить, в субботу начну,
Завтра я брошу тебя, но больше не вернусь!
Делаю музыку ещё громче. Отдыхать нужно так, чтоб все знали, что мы отдыхаем. Даже если никого вокруг нет.
— Откройте мне пива, — прошу я у друзей, и мне услужливо протягивают банку. А почему нет? Гаишников здесь уже нет и не предвидится. А мы, все-таки, заслужили отдых. Закончили алматинский университет, и перед выходом во взрослую жизнь, должны отдохнуть! Только вместо поднадоевших ресторанов, решили отправиться в горы. Я предложил отвезти их на озеро Каинды, где, как оказалось, никто не бывал. Все единогласно меня поддержали.
— Ерден! — Это Асель. Очень хорошая скромная девушка. Отличница. Она тронула меня за плечо. — Может, не будешь пить за рулём?
Если бы кто-нибудь другой попросил меня об этом, я бы ответил по-другому. Но это — Асель. Поэтому, я просто молча выбросил едва начатую банку в окно. И попытался то ли оправдаться, то ли успокоить её.
— Не бойся, я не пьянею.
Асель откинулась назад и стала смотреть на степь. Обиделась что ли? На душе почему-то заскребли кошки.
— О-о-о! — закричал Максут, указывая в сторону пальцем. Неутомимый балагур и весельчак. Мастер розыгрышей. Не знаю почему дружу с ним. Очень часто его розыгрыши бывают жестокими. — Смотрите, юрта! Давайте подъедем!
— Зачем? — пытался возразить я, но все, как обычно, приняли сторону Максута.
— Да, давайте подъедем! — поддержала его Гульнар. — Я сто лет не была в юрте. Узнаем, кто здесь живёт, познакомимся. Спросим, может, им чего нужно!
Нехотя сворачиваю с дороги. Подъезжаю.
Возле юрты стоит стреноженный конь, а рядом, на устроенной перекладине — беркут в шапочке с колокольчиками. Его глаза плотно закрыты этим кожаным клобучком. Лапы с двухсантиметровыми когтями, опутаны обнасцами. Ветерок играет его оперением на загривке. Оно словно напиталось солнцем, такое же золотисто — жёлтое. При нашем приближении он принялся беспокойно вертеть головой и тревожно кричать. Конь забил копытом.
— Не приближайся, — крикнула Гульнар Руслану, который хотел подойти к птице. Беркут тоже резко и протяжно крикнул, и Руслан испуганно отшатнулся.
— Я только хотел рассмотреть его получше.
Максут уже стучался в юрту.
— Вроде никого нет.
Замка на двери не было, и он открыл деревянную дверцу.
— Сәлеметсіз бе! — крикнул он внутрь. Никто не отзывался. Он открыл дверь нараспашку.
В юрте, действительно, никого нет. Приоткрытый шанырак даёт достаточно света, чтобы увидеть пол, застланный мягкими коврами, большой сундук, богато украшенный казахским орнаментом, четыре кровати вдоль стен. Сами стены увешены коврами и вышивками, изображающих коней, охоту и грозные битвы. Посередине располагается круглый стол, а за ним комодик, на котором в деревянной раме, высится большой искусно вышитый портрет Аблай-хана.
Если на дверях нет замка, значит хозяева поблизости. Я обошёл юрту. Никого. Не могли же оставить коня без присмотра! Навстречу выскакивает Максут. Откуда-то в его руке сабля и он со страшными криками размахивает ею над головой. А на голове его довольно неуклюже сидит старинный железный шлем, отороченный волчьим мехом. Руслан подхватывает ветку и бросается сражаться с Мансуром.
— О, подождите! — кричит Гуля, снимая телефон с блокировки. — Я сейчас вас сфотографирую!
Я останавливаю их. Спрашиваю Максута.
— Ты где это взял?
— В юрте, в сундуке лежало.
— Сними и немедленно положи обратно. Хозяевам это не понравится!
— Да ладно, мы ж ничё не сделаем! К тому же, они же все-равно ничего не увидят. Сфотографируемся просто.
Максут принял величественную позу, и Гульнара сделала пару фото.
— Теперь со мной, — попросил Руслан и встал рядом.
— Ребята, поехали отсюда! — заныла Асель. — Уже вечер скоро, не успеем засветло приехать.
— Успеем, ещё шесть часов только. К девяти доберёмся.
— Девушка правду говорит, — раздался незнакомый голос. Пока мы были увлечены фотосессией, к нам подъехало двое всадников. И как они подъехали так тихо? Как из воздуха появились.
Один — русский. На вид ему можно дать немного за пятьдесят. Загорелый. Лицо суровое, но голубые глаза лучатся добротой. Волос густой, кучерявый. Второй — казах, уже в преклонном возрасте, под семьдесят, но в седле держится твёрдо и прямо, сидит будто влитой. На его лице не читаются вообще никакие эмоции. На руке — ещё один беркут, тоже с зашоренными глазами. У седла русского болтается две убитых лисицы. Чуть поодаль застыли две белые борзые тазы. Их тощие ребра бешено вздымались, как после исступлённой гонки. С языков капала белая слюна.
— Простите, что взяли ваши вещи, — попыталась извиниться Гульнара — Мы зашли — никого! А у вас так все атмосферно! Вот мы и решили сфотографироваться.
Мужчина не торопясь спешился. Забрал из рук застывшего Максута саблю и шлем.
— Не порезался? — почему-то спросил он. Максут отрицательно покачал головой.
— Ну и хорошо! Это оружие ещё его прадеда, — объяснил русский, кивая в сторону аксакала. — Его бережно передавали из поколения в поколение как семейную реликвию, ухаживали за ним. А теперь мой друг грустит, потому что его сын стал слишком «цивилизованным» и смеётся над всеми его ценностями. Грозится сдать в музей.
Мужчина занёс реликвии в юрту и вернул в сундук. Старик, тем временем, тоже спешился и посадил беркута рядом со вторым. Они поприветствовали друг друга короткими вскриками.
— Ата, — спросил по-казахски Максут, пытаясь разрядить напряженную атмосферу, что повисла в воздухе. — Вы с охоты? А почему второго беркута не взяли?
Дед посмотрел на него сначала сурово, но потом его лоб разгладился.
— Это не простой беркут, — ответил он. — Лунокрылый. По его полёту можно читать будущее. А если он пролетит над тобой, ты увидишь свой рок. Он о многом может предупредить.
Максут рассмеялся.
— Вы, наверное, шутите, ата?
— Ты как мой сын, оторвался от корней и земли. Забыл как видеть и слышать. Забыл мудрость предков. Раньше были люди, которые могли читать полёты птиц, как ты сейчас можешь прочесть книгу. Если хочешь узнать о себе, я выпущу беркута, хотя твоё будущее видится и так.
— И какое же меня ожидает будущее? — оживился Максут. Разумеется, он не верил ни в какие предсказания, но когда речь идёт о тебе, то всегда любопытно и приятно послушать. Особенно, если это что-то хорошее и ожидаемое.
Старик не успел ответить. Русский с широкой улыбкой подошёл к ним.
— Достопочтенный Биржан-ата устал, да и вы с дороги! Проходите в юрту. Будьте нашими гостями!
Отказать было неудобно. Тем более, мы чувствовали некоторую вину перед этими людьми. Хотя это и не входило в наши планы, мы согласились зайти.
На столе стоит газовая горелка, а в котелке уже шкворчит курдючный жир. Юрту наполняет изысканный аромат пряностей, готовящихся овощей и мяса. Поспевает зирвак — «душа» истинного восточного плова. Живот незамедлительно отзывается приятным урчанием.
— Проходите! Гость в дом — радость на порог! Кстати, я не представился. Меня зовут Павел. Можете называть меня так.
Он уже разливает по пиалам душистый хмельной кумыс.
— Кумыс подобен ароматному напитку из райской реки. Дар небесной кобылицы. Пейте кумыс, и никогда не будете знать ни усталости, ни туберкулёза, ни проблем с пищеварением.
Тут же он нарезает шужык, перемежая его кольцами лука. Все делает очень ловко и быстро, точно заправский шеф-повар. Ни одного лишнего движения. Как по волшебству, под его руками стол оказывается накрыт как в лучшем столичном ресторане. Мы тоже кое-что вытащили из своих запасов. Руслан сходил к машине и принёс сыра, ветчины и вяленой красной рыбы. Плов потихоньку томится на огне. Старик Биржан-ата сидит на подушке и задумчиво смотрит на огонь. Все остальное делает Павел.
— Ну вот так, на скорую руку и организовались. Не думали, что сегодня гости будут.
— Это вы нас простите, — говорит Гульнар. — Я увидела юрту и вспомнила как дед в детстве брал меня с собой на джайляу. Все говорил, что джайляу чист и непорочен, и что туда следует являться очищенными… Так захотелось подъехать, вспомнить те ощущения. Я и попросила ребят…
— И правильно сделала! Нам, старикам, с молодыми пообщаться только в удовольствие. Так что, чувствуйте себя как дома!
— Спасибо вам! А правду, что тот беркут особенный? Вещий?
— У Биржан-ата все особенное! Даже те две собаки. Видели их?
Мы кивнули головами.
— Двадцать километров в час берут. Причём легко. На волков их выпускали — настигают и рвут. У серого ни одного шанса против них. А знаешь, где Биржан-ата нашёл их? В гнезде. Вы не поверите, но это так. Охотился он на уток и в зарослях камыша наткнулся на большое гнездо. Там сидели два щенка. Маленькие, почти слепые. Тыкались носиками в стенки гнезда и тихо поскуливали. Биржан-ата сразу все понял и возблагодарил Аллаха за этот дар. Он рассказал мне потом, что очень редко в яйце красной утки ит-кала-киз зарождается не утёнок, а щенок тазы, который обладает исключительными охотничьими способностями.
— Но это же просто красивая легенда?
— Не знаю. По крайней мере, так говорят охотники и в это верят. А после того, что делал Биржан-ата, я готов поверить в любое чудо.
— А что делал Биржан-ата?
— Я думаю, что он нам еще покажет. А пока, давайте поедим, поделимся историями. Уверен, что вы тоже можете многое рассказать!
Мы другими глазами взглянули на сидящего старика, который продолжал так же безучастно сидеть, и только слегка мерно покачивался из стороны в сторону. Взгляд его, казалось, был направлен не на казан, а куда-то в далёкое прошлое. Какие картины сейчас проплывали перед ним?
Вот готов и плов. Золотисто-коричневый рис рассыпается по тарелкам и кисешкам, обдаёт наши лица пряным паром. До чего же он хорош! Павел скромничает:
— Да что вы, это так… — он пренебрежительно машет рукой. — Вот остались бы вы до завтра! Завтра Биржан-ата беспармак готовить будет. Вот это — деликатес! Клянусь, что такого беспармака, как у Биржан-ата, вы никогда не пробовали!
Мы стучим по дну вилками, а Павел и Биржан-ата едят прямо руками. Максут и Руслан, следуя примеру, тоже отложили приборы и принялись загребать горсти плова прямо пальцами.
— Так намного вкуснее! –шутит Максут.
— Признайтесь, — шутливо спрашивает Гульнар. — У вас есть свой ресторан или же вы работаете где-то шеф-поваром?
— Ни то, ни другое, увы, — разводит руками Павел. — Я всего лишь скромный писатель и путешественник. Езжу по миру, пишу очерки и веду блог. Как-то прежде даже мелькал на телевидении.
— То-то мне лицо ваше кажется знакомым!
— Возможно! — улыбается Павел. — Раньше меня больше знали, теперь лишь периодически кто-то узнает, но сам не помнит откуда.
— А где вы путешествовали?
— Много где. Сам я из Павлодара. Когда был молодым, все думал, что счастье где-то за горами. Ездил по Дальнему Востоку, все хотел стать моряком. Не получилось. Уехал в Китай. Снова колесил по России. Но теперь полюбил ездить по родине, по родным местам. Ведь столько чудесного здесь, а об этом мало кто знает. Вот и пишу, делаю очерки, видео. Хочу передать красоты Казахстана миру, а главное, самим жителям объяснить в каком уникальном месте они живут и даже не ведают об этом.
За разговорами казан опустел. Его сменил большой медный чайник. Закипая, он тихо посвистывал, привнося в атмосферу домашний уют и гармонию.
— Биржан-ата, — просит Павел. — Доставай домбру, уважь гостей.
И лишь он взял её в руки и ударил по струнам, как стены юрты растворились, и могучая ковыльная степь распростёрлась вокруг. Налетел порыв ветра, принёсший запахи войлочных юрт и верблюжьего молока, запахи прожжённой солнцем земли, горькой полыни и едкого дыма адраспана. Земля загудела под топотом сотен копыт. Это, сминая стрелки белого ковыля, мчатся бесчисленные табуны. Клубится пыль, поднятая их могучими ноздрями. В небе кружат кречеты, оглашая криками синюю высь. Далеко они видят, но даже их глаза не могут окинуть границы великой степи, увидеть куда несут полноводные реки своих серебряных язей. Не могут они увидеть, как высоко поднимаются горные хребты скалистых гор. Не летают так высоко ни быстрые кречеты, ни гордые орлы.
Смолкает музыка. Уходят образы. Вокруг снова стены с узорчатыми коврами и вышитые на них табуны застыли в беге. Хлопать в ладоши в таких случаях кажется неуместным, и даже говорить что-то не хочется. Кажется, что сказка, ещё цепляющаяся за грани сознания, уйдёт окончательно. Исчезнет. Мы молчим. Слышно лишь, как хрустит за ушами у жующего Максута. Не знаю, слышал ли он музыку вообще. Но остальные все находятся в состоянии некоего оцепенения.
Первая очнулась Асель, она перевела взгляд на портрет хана и искренне похвалила его.
— У вас такой красивый портрет Абылай-хана!
На этот раз, к всеобщему удивлению, отвечает сам Биржан-ата. После кюя и хорошей еды он выглядит гораздо лучше.
— Это тоже память. Моя прабабка, молодой была, вышивала. Мой прадед бился с ним рука об руку, когда его еще называли Абулмансур. И позже, когда его нарекли черным беркутом степи, а враги боялись и уважали. Он объединил рода и дал джунгарам отпор. А когда настал восемьдесят первый год, великая засуха иссушила всю степь и люди сотнями умирали от голода. Некоторые, прежде верные сторонники отвернулись от него. И даже родные сыновья стали противоречить, подтачивать его власть. Под конец жизни он решил заложить новую столицу, подальше от имперских рук России и Китая. К сожалению, эта мысль пришла к нему слишком поздно. Умирая, он подозвал моего прадеда и сказал ему:
«Три мечты у меня было. Тех, что не смог я осуществить: я хотел, чтобы над моим государством было мирное небо. Во-вторых, я жалею, что не смог в полной мере использовать свои земли, не построил Города. И в-третьих, хотя я всегда думал, что это не так, я не смог по-настоящему объединить страну. Но одновременно я радуюсь и ликую, потому что, это все еще предстоит довершить моим потомкам».
Сейчас его мечты и идеи воплотились в жизнь. И я радуюсь этому и за себя, и за прадеда.
Ата стих и лицо его сделалось непроницаемым, словно снова он погрузился в туманы прошлого.
Павел долил заварки и кипятка в остывшие пиалы.
— Берите курт, — предлагает он. — Кисло-сладкий к чаю самое-то!
Мы допиваем чай.
— А хотите, я прочитаю вам стихи? — предлагает Павел.
— Конечно, — соглашаются девушки. Асель, понятно, она сама немного их сочиняет, а вот Гульнар чего? Меньше всего сейчас бы хотелось выслушивать какие-то любительские вирши. Я начинаю немного нервничать. Слишком уж мы засиделись. Как бы наш домик на озере не сдали другим. Я хотел подняться из-за стола, но Павел уже приступил к чтению, и я пропустил благополучный момент.
Голос Павла льётся сначала тихо, но набирая уверенности, начинает звенеть медным колоколом. Он достигает таких высот, и подбирает такие слова, что наши души проникаются той же невыразимой болью, обидой и отчаянием.
Я боюсь, чтобы ты мне чужою не стала,
Дай мне руку, а я поцелую её.
Ой, да как бы из рук дорогих не упало
Домотканое счастье твоё!
Я тебя забывал столько раз, дорогая,
Забывал на минуту, на лето, на век,
Задыхаясь, ко мне приходила другая,
И с волос её падали гребни и снег.
В это время в дому, что соседям на зависть,
На лебяжьих, на брачных перинах тепла,
Неподвижно в зелёную темень уставясь,
Ты, наверно, меня понапрасну ждала.
И когда я душил её руки, как шеи
Двух больших лебедей, ты шептала: «А я?»
Может быть, потому я и хмурился злее
С каждым разом, что слышал, как билась твоя
Одинокая кровь под сорочкой нагретой,
Как молчала обида в глазах у тебя.
Ничего, дорогая! Я баловал с этой,
Ни на каплю, нисколько её не любя.
Асель почему-то украдкой взглянула на меня, но я заметил, как блеснула слеза в ее глазах. Я-то здесь при чем?
— Это ваши стихи? — спросила она дрогнувшим голосом.
— Нет, — поспешно ответил он. — Это стихи моего земляка и тёзки, Павла Васильева. Талантливый был человечище! Жалко, погиб в двадцать семь, расстрелян как «враг народа». А сколько бы ещё мог написать! Если бы он тогда не уехал отсюда…
Родительница степь, прими мою,
Окрашенную сердца жаркой кровью,
Степную песнь! Склонившись к изголовью
Всех трав твоих, одну тебя пою!
Нет, это может продолжаться ещё долго. Я встал, желая показать, что мы не можем больше злоупотреблять гостеприимством, и нужно ехать. Но Павел удивлённо спросил:
— Как? Разве вы не останетесь? Сейчас уже очень поздно ехать. Ночь на дворе.
Теперь уже удивился я.
— Как ночь?!
Я выскочил из юрты и тотчас же звёздное небо бросилось на меня. Закружилось и разлетелось алмазными брызгами. От выпитого кумыса зашумело в голове. С непривычки, наверное. Ноги стали ватными. Сколько же сейчас время? Нащупываю во внутреннем кармане телефон. С третьей попытки снимаю его с блокировки. Второй час ночи!
За мной вышла Асель. Поёжилась от ночной прохлады.
— Как это может быть? — спрашиваю у неё. — Мы просидели от силы часа три!
Асель смущённо пожимает плечами и, позёвывая, прикрывает рот.
— Не знаю, мне тоже так показалось. Но в беседе с интересными людьми время пролетает быстро. На улицу вышел и Павел.
— Не вздумайте даже ехать в таком виде! В горах недавно прошёл сель, а дорогу окончательно не расчистили. Опасно по ней ехать сейчас. Смело оставайтесь. Нас вы нисколько не потесните. Наши друзья приедут лишь завтра к вечеру, так, что топчаны будут в вашем распоряжении. Я обычно ложусь на улице под открытым небом. Тем более, Руслан ваш уже спит, девчата, вон, тоже клюют носом. Оставайтесь. Завтра будем объезжать того скакуна. А вы сможете покататься на наших.
— Останемся, Ерден, — просит Асель. — Я на лошади ещё ни разу не ездила.
Я промолчал. Зашёл в юрту. Руслан действительно спал прямо на полу, обхватив руками подушку. Никто не выражал большого желания уезжать прямо сейчас.
— Хорошо, — согласился я. — Оставайтесь здесь. Девчата пусть ложатся на топчаны, а ты, Макс, следуй примеру Руслана. Я буду спать в машине. И у Павла кровать не придётся забирать.
Сажусь в машину и завожу двигатель. Относительно тёплого уюта юрты здесь довольно прохладно. Расслабленно откидываюсь на спинку кресла. Смотрю, как в юрте гаснет свет, и её охватывает тишина. Тишина обволакивает и мою машину, давит на мозг. Включаю музыку.
Смеюсь.
Ты говоришь, что я не умею шутить.
Это правда.
Ты пахнешь, как мечта.
Скажи мне: «Ты моя».
Пальцы на моих губах.
Небо сквозь твои глаза.
Обожаю повторять тебе это снова и снова.
Я хочу начать с нуля, детка.
Снова и снова… все снова…
На самом деле я жду Асель. Надеюсь, она догадается, что я ушёл лишь потому, что хочу побыть с ней наедине. Не свожу глаз с дверей юрты. Жду долго. Вглядываюсь до боли в глазах, до рези, пока двери не начинают раздваиваться и плыть. Незаметно для себя проваливаюсь в сон. И в этом сне через зелёную степь на белом скакуне едет Скриптонит и, театрально выставив вперёд руку, декламирует стихи Абая:
Молодым до науки дойти я не мог,
Я не стал изучать, впрок она иль не впрок.
А когда стал искать, ускользала из рук.
Было поздно, увы, упустил я свой срок.
Просыпаюсь оттого, что становится слишком жарко, к тому же зов природы настойчиво требует выйти. Заглушаю двигатель. Выхожу на свежий воздух и продираю глаза до конца. Пытаюсь рассмотреть юрту, где спят мои друзья, и не сразу понимаю в чем дело. Юрты на месте нет.
Делаю несколько растерянных шагов, и остатки сна смывает как водой. Бегу туда, где по моим предположениям она должна стоять, но не нахожу и следа. Она же была здесь! Или чуть дальше? Нет, кажется немного правее. Не возле этого ли валуна пасся стреноженный конь? Верчу головой из стороны в сторону. Никого! Неужели Максут? Опять его шуточки? Но как ему удалось подбить на это стариков? Ох, и получит он у меня!
Возвращаюсь к машине. Но где же она? Только что же была здесь! Или я пришёл не туда? Нет, не настолько же я беспомощен! Тут. Тут она стояла. Вот даже следы на примятой траве. Бегу до дороги. Хотя бы дорога на месте! Нахожу место, где мы свернули. Возвращаюсь по следам. Все верно, место это. Но ни машины, ни юрты нет! Угнали!!! Ужасная мысль тупой стрелою пронзает мозг. Что я скажу отцу?! И что же это, в конце концов, такое?! Глупые шутки Максута?! Или это жулики сидели в юрте? Подсыпали что-то в питье и обокрали. Но как они так быстро свернулись? И что же в этом случае они сделали с моими друзьями? Это я во всем виноват!
— Максут! — зову я громко. — Асель, где вы?
Ответом была лишь все та же сводящая с ума тишина. Кажется, я все понял! Единственное место, где здесь можно затаиться, это балка с ключом, куда вчера Павел водил коней пить. Мрачный контур деревьев выплывает из темноты. Здесь, здесь они! Больше негде им прятаться!
— Руслан, Максут! Это уже не смешно! Где вы?
Кажется, среди деревьев различаю некоторое шевеление. Или это ветер качает ветвями? Вглядываюсь туда и слишком поздно различаю позади шум крыльев. Уже перед тем, как потерять сознание от удара твёрдыми лапами, краем глаза успеваю увидеть стремительно мелькнувшую надо мной тень беркута.
***
Так не хочется просыпаться! До чего же мягки перины у бабушки в доме! Сквозь сон слышу её песню, протяжную и заунывную как горе.
Қаратаудың басынан
көш келеді,
Көшкен сайын бір
тайлақ бос келеді.
Нужно вставать. Сегодня с мальчишками договорились встретиться пораньше и устроить гонки на великах! Прямо до соседнего села. И там же можно будет набить нос задиристому Бектасу, если встретится на пути. Вскакиваю и прямо в трусах выбегаю во двор. И тут же застываю поражённый. Идёт снег! Неспешно и несмело опускаются на траву первые снежинки. Апашка сидит на низком стульчике и взбивает масло. На её голове белый кемешек, такой же белый, как этот снег. Она не замечает меня, монотонно движется ее рука над закрытой кубы. Очень скоро снег заваливает все вокруг. И уже не видно ничего, даже апа. Только белое поле вокруг и над ним — ее тягучая и тоскливая песнь.
Мына заман, қай
заман: қысқан заман,
Бақыт құсы
ағаштан, ұшқан заман.
Я иду по этому полю, и я уже взрослый. Вокруг все та же пустота. Белая, невообразимая. А снег все валит не переставая. Скоро он засыплет все. Позади меня тянется цепочка следов, но скоро и её заметёт без остатка. Не останется ничего под этой пургой. И вдруг впереди тёмное пятно. С удивлением узнаю в нем своего деда. Его босые ноги утопают в снегу. Одежда изношена и потрёпана. Но я помню его именно в этих вещах.
— Ерден, богатырь мой! — Он обнимает меня и слезы радости проступают на его глазах. — Какой большой ты стал! Я и не надеялся увидеть тебя таким взрослым!
Держу его морщинистые руки, сухие, изработанные, но до сих пор такие сильные, и сдерживаемый мною плач раздирает горло и лёгкие. Я не могу ответить, иначе все прорвётся наружу. А я не хочу показаться слабым. Хочу оставаться сильным, каким он учил меня быть в детстве. Ведь все мои ранние года прошли рядом с ним. Жаль, что он умер, когда мне было тринадцать. И как же хорошо, что мне снова довелось встретить его. Пусть даже так. Я все-таки нахожу в себе силы.
— Здравствуй, ата! — Несколько горячих капель пробежали по моим щекам. — Здравствуй! Помнишь, как ты учил меня слушать звезды? Я совсем разучился делать это. Я разучился слушать даже людей! Я забыл вкус родниковой воды и ветер больше не приносит мне запахи дальних стран. И степь давно уже не доверяет мне своих тайн. Прости, ата! Наверное, я стал взрослым.
Дед лишь грустно улыбнулся мне в ответ. Я посмотрел и увидел, что отчего-то его следы не заносит пурга. Они остаются такими же чёткими и ясными. И ещё, сквозь снежную заверть, я различаю за его спиной начинающие проступать сначала неясные, но потом все более прорисовывающиеся силуэты всадников. Все светлое воинство Белой Орды выстроилось плотной стеной. От края до края степи, покуда хватает глаз, высятся их копья-сунги, играет ветер их бунчаками. На островерхих шлемах — шашаки. Все — доблестные батыры. Не страшна им ни метель, ни холод, ни жара. В серебряных доспехах восседают они на своих скакунах, а впереди всех на белом коне сам грозный Абылай.
— Ты все вспомнишь, внук! — говорит ата. — Наступает время все вспомнить. Не печалься о былом. Смотри вперёд, но никогда не забывай того, что было. Человек без корней подобен перекати-полю, не знает, куда занесёт его ветер. Не он знает, что будущее — лишь преломлённое отражение прошлого.
Имеющий же корни — как могучее дерево Байтерек. Корни его питают, корни его прочно держат над землёй. И чем глубже и сильнее они, тем богаче его крона. Тем больше пользы от самого дерева.
Только земля имеет истинную ценность. Только она остаётся вечной. Помнит она как зарождался и креп наш народ, как богател наш язык. Как зарождались традиции и бережно передавались из поколения в поколения предания и легенды. Помнит она и плач, и горький исход, когда люди покидали родные места, плакали, гибли от голода и забывали родной язык. Берегите землю. Имейте память.
Лишь тот, кто помнит и чтит мудрость предков, может услышать в шуме ветра и топот степных кобылиц, и крики ястребов и песни ковыля, и мольбу земли о дожде. Лучше всех это слышат поэты. Степь для них — безграничный океан поэзии. Берегите поэтов. Цените их.
***
— Ерден! Ерден! Проснись!
Чьи-то тёплые ладони ложатся на моё лицо. Я размыкаю веки и вижу, склонившуюся надо мной Асель.
— Мы так испугались, когда проснулись и не нашли тебя в машине. Она стояла открытой, а тебя нигде не было.
— Что? — изумляюсь я. — Значит, мне это все приснилось? Я не мог найти ни машины, ни юрты!
— Нет, — помрачнела Асель. — Юрты, действительно, нет. А машина стоит.
— Как это может быть?
Асель пожала плечами.
— Не знаю. Мы все проснулись на земле. Руслан, вообще, спал в обнимку с камнем. Мы так и не поняли, что это было. Где мы провели ночь и вчерашний вечер. Не могло же нам всем привидеться одно и то же! А тут ещё и ты пропал. Вообще не знали, что думать! Хорошо, Максут вспомнил, как вчера вы водили коней на водопой, и предложил поискать тебя здесь!
Я посмотрел на Максута, Руслана и Гульнар, которые стояли тут же, но не заметил на их лицах ни тени улыбки. Лишь недоумение, граничащее с испугом, и тревогу. Нет, вряд ли это был их розыгрыш.
— Ерден, — спросила Гульнар. — Как ты себя чувствуешь? Сможешь везти машину?
Я молча кивнул.
— Тогда давайте поскорее уедем отсюда. Мне до сих пор не по себе от всего этого.
Почти до самого озера ехали молча.
— Смотрите! — вдруг воскликнула Гульнар, протягивая нам телефон. — Я решила посмотреть в интернете, кто же это такой, Павел Васильев, и… посмотрите фото! Как похож! Волосы, разрез глаз… Как будто это он, только намного старше! Может, родственник?
В ответ Асель протянула свой телефон. Она уже давно, не сводила глаз с экрана. А с него задумчиво смотрел на нас гостеприимный хозяин юрты. Старик, что подарил нам волшебный кюй и заставил звучать наши сердца, Биржан сал Кожагул-улы, акын, воин и поэт…
Я все следил за дорогой и все размышлял о прошлом. Было жаль этого ушедшего мира степных поэтов, но я помнил слова ата и трепещущие стяги войнов, незримо стерегущих границы. Я понял, что для поэтов и героев не бывает смерти. И ещё я понял, что все ушедшие в ночь, продолжают оставаться с нами. Поддерживают нас, до тех пор, пока мы их помним, пока есть их следы. И в наших силах проследить за тем, чтобы пески времени не занесли их окончательно. От осознания этого на душе стало светло и спокойно. Жол қарау. Я снова вижу свой путь. И знаю, что никто не сможет больше подменить мне ориентиры. За мной мои предки. Вся великая Ак Орда. Я пройду свой путь так, чтобы и мои следы не уничтожила непогода. Мои дети помогут мне в этом. Все ливни, засухи и заморозки — все временно. Вечным остаётся только…
____________________________
1 - У казахов есть поверье "Жол қарау" (букв. углядеть или увидеть дорогу) - если маленькие дети несмышлёного возраста (приблизительно до 4-5 лет) в процессе игр начинают нагибаться к земле и смотрят назад меж раздвинутых ног, то говорят, что кто-то из домашних в ближайшие дни тронется в дальний путь, в дорогу.
Автор: Егор Медведев
Источник: https://litclubbs.ru/articles/54034-zhol-karau.html
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.
Подписывайтесь на наш второй канал с детским творчеством - Слонёнок. Откройте для себя удивительные истории, рисунки и поделки, созданные маленькими творцами!
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: