Вот уже неделю я пакую чемодан. Билет на рейсовый автобус до областного центра куплен, третий день он лежит в почётно - укромном месте, в деревянной шкатулке, стоящей в серванте.
Моя юность совпала с девяностыми, потянувшими за собой телевизионные сеансы Кашпировского, нескончаемые сериалы про «Просто Марию» и «Рабыню Изауру», новых русских в «малиновых» пиджаках, крутой разгул мошенников и хулиганов, а также повальный дефицит.
Однако, все перечисленные компоненты были, как соль и перец к жизненному блюду почти всякого тогдашнего человека. И городская весёлая пора мелькала передо мной счастливыми днями, подобно камушкам в игрушечном калейдоскопе. Я молодой козой спешила везде успеть. И успевала.
В общежитии, где я тогда поселилась, нас, студенток-поварих дразнили «поварёшками». Ещё говорили, что все «поварешки», рано или поздно, обязательно растолстеют, и что, дескать, у нас от горячо дышащих плит всегда морды красные.
Я нисколечко не сердилась на будущих швей-мотористок, и парикмахерш. Выбранная профессия мне очень нравилась. Я мечтала варить наваристые харчо и рассольники огромными кастрюлями в рабочей столовой.
Примерно, как Тося в фильме «Девчата».
Мечтала, что за моими обедами будут захаживать молодые сильные парни с соседней стройки, а я, Ангелина Скороходова, тут как тут.
- Вам, шницель или рыбную котлетку, молодой человек? – вежливо спрошу я изрядно проголодавшегося красавца.
- И то и другое, - ответит он, с взволнованным интересом вглядываясь в мое лицо. – Ещё борщ.
А я, плюхнув в бардовый свекольный суп двойную порцию сметаны, зардеюсь вдруг щеками и томно качну, уже начавшим округляться, соблазнительным женским бедром.
Парень отведает вкусной стряпни, и поведет меня за собой, в светлые заоблачные дали.
Примерно так, незатейливо, представлялась мне моё будущее.
Но и настоящая жизнь была неплоха. В общежитской комнатке, обустроенной на четверых, было хоть и «кучно, зато не скучно».
- Ну что, девчонки, настроенье каково? – каждое утро орала я свою коронную речёвку.
- Во!!! – вопили девчонки, вытянув вперед большой палец правой руки.
Мы делились вкусной картошкой, виртуозно поджаренной на сале, продающемся тогда в магазинах в виде белёсых прямоугольных глыб. Учили друг друга, делать лак для волос из воды с сахаром, а тени для век - из глазури, отшкрябанной от новогодних игрушек. В общем, дружили.
Особо крепкие отношения у меня сложились с Наташей Синицыной, девушкой скромной, душевной и очень красивой.
У Наташи русая коса болталась ниже попы.
Я же, коротко стриженная, порывистая в движениях и суждениях, внешне смахивала на пацанёнка. Врождёной женской нежности – вот чего мне не хватало.
Конечно, дружить с такой привлекательной девушкой, как Наташа Синицина, было испытанием нелёгким. Но Синицына была столь неискушенной в сердечных делах, так наивно таращила голубые глазища на парней, желающих с ней познакомиться, что я прощала Наташке её острую конкурентноспособность на брачном рынке.
***
Тем не менее, провокационность внешнего облика Наташи Синицыной, сыграла-таки с нами злую шутку.
Всё началось с моего безобидного увлечения творчеством молодого и прехорошенького певца Димы Маликова.
Всю зиму я скупала, аляповатые, размноженные барыгами фотографические карточки, сладко улыбающегося, эстрадного дарования. Потом затаила мечту сходить на его концерт. Когда за месяц до выступления заезжего артиста, город запестрил призывными афишами, я потеряла покой, складывая сэкономленные со стипендии копеечки в нарядный почтовый конверт, подгоняя приход желанной весны.
Кроме того, у Наташи Синицыной в апреле был день рождения, и я решила, что куплю, конечно же, два билета. Один себе, другой - Синициной. в подарок.
«До завтра. Прощальных слов не говори», – напевала я, а время катилось к апрелю.
И вот тот день настал.
Шмотки мы собирали со всей общаги, девчоки делились, кто чем мог. Я взяла напрокат «варёную» джинсовую юбку, Синицина – чёрные блестящие лосины.
В тесной комнате полдня простоял запах жжёных волос. Это я накручивала на раскаленную плойку Наташкины волосы.
- Ой, больно, ай! - который раз за сеанс взвизгнула Синицына, – ты ж мне ухо прижгла! Не могу я больше! Голова болит!
- Ничего. Потерпишь, – осекала я подругу, взволнованная предстоящим событием, оттого неосторожная в движениях. Красота требует жертв!
Наконец, я перекинула через руку, лёгкую ветровку, Наташка взяла зонт, и мы отважно ринулись навстречу счастью.
***
Наше профтехучилище вместе с общагой находилось на окраине города. Поэтому в центр мы ездили на электричке, без толкотни и быстро. Чтобы пройти к железнодорожной станции, нужно было подняться по деревянной лестнице, преодолев огромное множество ступенек, потому что общежитие находилось на горке, а станция - под горкой.
Местные ненавидели этот спуск - подъем. Говорили, что в темноте здесь сам чёрт ногу сломит. И правда, фонари, когда-то натыканные вдоль лестницы, горели через один. Особо натруженные ступеньки прогнили и провалились, поэтому продвигаться вперед нужно было, крепко вцепившись в шаткие неблагонадежные перила.
Но мы, я и Наташка Синицына, были молоды, легки и бесстрашны. Нам море казалось по колено. Подумаешь, лестница…
У вокзала пожилой усатый грузин продавал гвоздики. Цветы стояли в стеклянном ящике, внутри которого воздух грела толстая парафиновая свечка.
- Дэвушки, покупай гвоздик! – призывно замахал руками продавец, увидав, как мы с Синицыной «в пух и прах» разряженные, ярко размалёванные, чинно следуем к вагону.
- Наташка, а давай-ка по цветочку купим, – озарило меня, – в конце концерта к самой сцене проберёмся. Ну, чтоб гвоздики Диме подарить.
- Давай, - кивнула Наташка.
Сказано – сделано, совершив с цветочником сделку, мы заскочили в вагон.
Электричка тронулась. А мы, хоть и пялились в окно, но мысленно были уже далеко от этого места. А грузин все махал и махал нам алой гвоздичкой, с переломленным
посредине позвоночником-стебельком.
***
С этого момента всё пошло не так.
Конечно, к сцене нас не пустили. Угрюмые милиционеры строго блюли порядок, они следили, чтоб оголтелое «море» по-боевому настроенных девиц не вышло из берегов. Конечно, особо прыткие фанатки нет – нет, да и норовили пуститься в пляс, вырвавшись из оков своего билетного места, в проход между рядами. Но стражи порядка тут же возвращали их в исходную позицию.
Это разочаровывало. Зачем нужны песни Димы Маликова? Чтобы танцевать, дергаться, кривляться, извиваться! Но делать это категорически запрещалось. Поэтому мы сидели и с унылой покорностью слушали зажигательные композиции певца.
Когда концерт закончится, мы с Наташкой, слегка обиженные, с измочаленными в мокрых ладонях гвоздиками, ринулись к выходу.
Однако, покинув толпу, и вдохнув целебного весеннего воздуха, мы вновь наполнились безмятежной молодостью и галопом понеслись на железнодорожную станцию, чтобы успеть на последнюю электричку.
Мы успели. Запрыгнули и поезд тронулся. Всю дорогу мы обсуждали концерт, не заметив, как пролетело время пути, и вышли на своей станции.
Перрон был пуст. Цветы, по-видимому, уже никого не интересовали, и грузин ушёл домой, спать.
Нужно было взбираться по лестнице.
Накрапывал весенний дождик, но мы не прятались под зонт, не спешили. Тихонько друг за другом карабкались вверх, цепляясь за перила, вполголоса напевали: «Ты одна. Ты такая. Я тебя знаю…».
В темноте нарисовался силуэт человека.
Навстречу, расхлябанной походкой, шёл парень. В руке – открытая бутылка пива.
Он, наверно, прошёл бы мимо.
Но Наташка шла впереди.
Парня впечатлили выпущенные на волю Синицынские волосы. Белокурые льняные локоны свисали почти до колена. Парень опешил.
- Ого, вот это русалочка! Пипец эффектная. Может, познакомимься?– без обиняков пошёл на таран впечатленный парень, перегородив собою путь. – А я Олег Чертанов. Можно просто Чёрт. А тебя как звать, красивая?
- Не твоё дело! – понимая, что вопрос адресован не мне, борзо огрызнулась я, запихивая оторопевшую Наташку себе за спину.
- А ты, облезлая, заглохни. На вот, пока подержи, – хулиган впихнул мне в живот откупоренную бутылку с пивом, – а я красавицу обниму.
- А ну, вали-ка ты отсюда, - вплотную приблизилась я к вставшему поперек дороги и начинающему сердиться Чёрту.
Я ни капельки не боялась. Нас с Наташкой двое, он один. До общаги – рукой подать. Днём отсюда сетку с пакетом молока, перекинутую через форточку на улицу, разглядеть можно.
Я с силой пихнула нетрезвого парня в грудь, он качнулся, пивная бутылка хрястнула о железные перила. Я протиснулась сквозь обескураженного врага, побежала вверх, по ступенькам. Но вечно меланхоличная Наташка замешкалась. Встала, как вкопанная. Парень воспользовался её заминкой, схватил за предплечье.
Я обернулась. Увидела, что дело – дрянь, решила действовать уговорами.
- Отпусти её, - как можно тверже потребовала я, – у неё отец - мент, он из-под земли тебя достанет.
- Правда, мент? А у меня космонавт, – пьяно ухмыльнулся Чёрт, сильнее сжимая руку Синицыной, – не видно, что ли, что общаговские?
Наташка беспомощно пискнула, по ее искажённому от ужаса лицу покатились слёзы.
- Ладно, чего ты хочешь? – стараясь не поддаться панике, спросила я у Чёрта.
- Её, – вожделенно залыбился насильник, и указательным пальцем оттянул Синицинскую кофточку, заглянув под горловой прём, туда, где находится лифчик.
Синицына заверещала.
- Эй, бандюга! Ты чё делаешь? – рассвирепела я и со сжатыми кулаками ринулась на Чёрта.
- А ты, курица ощипаная, давай в общагу шлепай, – с силой пнул мне под колено пьянчуга. – Вали в свой курятник.
От боли я присела. На несколько секунд повисла пауза. Чёрт успел подумать. Вообще-то, насильником он не был. Но он был пьян. Его тянуло на подвиги. Весна, к тому же, гормоны играют. А длинноволосая девчонка ему, и впрямь, очень понравилась. Если б курица не начала борзеть, он просто шёл бы с русалкой до самой общаги, перекидывался словечками о том, да о сём, развёл бы красавицу на свидание и, по-честному, ждал бы её завтра с махровой белой розой.
Влипать же в уголовку Чёрту точно не хотелось.
- Да вы обе меня уже бесите. А ну, давай, шевели колготками, – отпихнув от себя Наташку, вскипел он. – Валите обе, шалашовки.
Этим бы дело и кончилось.
Но тут случилось необъяснимое. Меня как будто бес попутал. Я схватила с земли булыжник и запустила им в Чёрта. Видимо, хотела отомстить за облезлую курицу и за шалашовку тоже.
Чёрная медленная струя брала свое начало где-то над бровью парня. Он оторопело потрогал лоб, вляпался пальцами в кровь. Вытер руку о штанину.
Оттолкнув Наташку, Черт подскочил ко мне. Стальными пальцами вцепился сзади за шею. У меня от железной хватки перехватило горло. Я закашлялась, поперхнулась, туфель сполз с правой ноги, остался лежать на ступеньке беспомощный и одинокий.
Быстро зацокали Наташкины каблуки. Она убегала.
Проезжая дорога, пролегающая мимо злополучной лестницы, осветилась вдруг фарами. Подпыхивая на рытвинах, сквозь темноту пробиралась машина. Я мгновенно решила: «Была, не была». Собравшись с остатками сил, я остервенело рванула вперед.
Вырвавшись из лап взбешённого Чёрта, я сиганула наперерез легковушке. Запнувшись за бордюр, рухнула поперек дороги.
Машина завизжала в смертельном испуге, подпрыгнув, остановилась. Я лежала на животе в метре от неё. Машина, замерев, стояла с минуту на месте, потом аккуратно сдала назад, объехала меня справа и была такова.
Чёрт был уже далеко. Он видел, как я ничком грохнулась под колеса летевшего автомобиля.
- Капец, – решил он, – пора делать ноги.
***
Тем временем Наташа Синицына вбежала в общагу.
- Маргарита Ефимовна! – с порога завопила она. – Звоните в милицию!
Вахтерша ела пирожок. С его надкушенного румяного края свисала длинная капустная ниточка. Над кружкой с горячим чаем клубился парок.
Наташка явилась некстати.
- Ты чё орешь? – цыкнула на Синицыну раздосадованная вахтерша. – Вот люди… шастают по ночам, маньяков короткими юбками провоцируют, а потом жалуются. Милицию им подавай. Бессовестные!
Маргарита Ефимовна снова надкусила пирожок, - поесть спокойно не даете, – огорченно вздохнула она.
Наташка выхватила из окна вахтерской будки потёртый аппарат, опрокинув горячий чай в подол Маргариты Ефимовны. Бабка заверещала, вскочив со стула. Наташке было всё равно, она дрожащими пальцами пару раз крутанула диск, со спасительными цифрами 02.
На том конце провода ответили сразу. Потом нудно выясняли: кому нужна помощь, зачем нужна, и куда нужно следовать.
Милицейский УАЗик по-честному крутанулся пару раз по перрону, вдоль станции, но так и не поняв, кого арестовывать, покатил обратно, к месту стоянки служебного автомобиля.
Я поволоклась в общагу. В одной туфле, с расквашенным носом и рукой, болтающейся «на ниточке».
Две алые гвоздики, заготовленные для Димы Маликова, но поперек судьбы, брошенные мной и Наташкой, валялись на прогнивших лестничных ступенях.
«О, а вот и могилка моей мечты», – горько подумала я и прошла мимо.
***
В моей весёлой жизни произошёл сбой. Чёрт, словно щелкнув переключателем, перевел ее из режима «постоянное счастье» в режим «постоянные несчастья».
Срок обучения катился к концу. В мае, нас обученных «поварёшек» должны были распределить по столовкам. Но мой двойной перелом не сулил ничего хорошего.
- Я знаю, что делать, - сидя рядом со мной на кровати, горячо дышала мне в ухо Синицына. – Геля, тебе нужно в церковь сходить покреститься. У Бога помощи попросить. Ты ведь не крещеная?
- У нас в Бараке бабка Павла есть. Она надо мной молитву шептала.
- Надо по всем правилам. Как положено. Давай в церковь сходим, помолимся?
- Да я хоть кому молиться готова. Хоть Богу, хоть Чёрту. Лишь бы в городе работу дали, из общаги не выгнали.
В воскресный день я окрестилась. В крестные матери взяла Синицыну.
***
А в понедельник все решилось.
- Ну, что, Скороходова, нам с тобой делать прикажешь? – намекая на мою загипсованную руку, вопрошала меня комиссия умных тётушек, сидящая за массивным столом и ответственная за распределение студенток.
«В стране напряженный момент, – взялась за нравоучения, по-видимому, самая главная представительница комиссии, - общепиту нужны качественные кадры. А ты, в данное время, кадр не качественный, а дефективный. Можем мы тебя на работу принять? Нет, не можем. А нет работы, нет и койко-места в общежитии. Поняла?
Нет, ны тебя, конечно, не гоним! – Продолжала умничать чиновница. - но наш тебе совет: поезжай пока в село, к маме. Пусть она тебя откормит, отогреет. Поправишься, добро пожаловать. И тебе дело подыщем. Договорились?
«Договор дороже денег! Через месяц вернусь, ждите!», – дерзко, тоном гражданина, только что претерпевшего нарушение человеческих прав, пообещала я уважаемой комиссии, и, хлопнув дверью, вылетела из кабинета.
Не помог твой Бог, – на ходу бросила я Синицыной, дожидающейся меня в коридоре, и ринулась на автовокзал, покупать билет до Барака.
У автобусной станции, как всегда, околачивалась куча всякого сброда. Долговязый очкастый парень, по виду подрабатывающий студент, стал навязываться с кипой каких-то газет.
-Девушка, возьмите, – перегородив дорогу, очкарик норовил мне сунуть прямо в руки одну из них, – берите, газета бесплатная.
- Нафига мне твоя газета? – зло огрызнулась я.
- Как зачем? – интеллигентно настаивал на своем молодой человек, - Газета с вакансиями. Работу себе найдете. Сейчас хорошую работу сложно найти. А газета поможет.
- Линзы протри! Чё не видишь? – я ткнула в нос очкарику загипсованную руку и ринулась напролом. – Вот люди! Готовы на инвалидах зарабатывать, лишь бы брюхо набить. Ничего святого в душе не осталось!
продолжение сегодня
художник Виктор Низовцев