— Хм, тогда я действительно могу показаться тебе стариком.
— Почему?
— Мне немножко побольше тебя будет.
— А сколько?
— Двадцать восемь, но всё-таки давай на «ты», а то я чувствую себя, словно доживаю последний понедельник. Договорились?
— Договорились.
Потихоньку лук начинает приобретать золотой окрас. До нас добирается его резковатый запах.
— Всё почти готово. Десерт я тоже купил, но это уже после ужина. Ты ведь не против сладкого?
— Совсем не против.
Тем более, что твоя булочка улетела в лужу.
Прежде, чем накрыть на стол, я всё-таки решаю спросить:
— Скажи, твои родители не будут волноваться о том, что тебя не будет дома?
— Не будут они волноваться.
— Ты уверена?
— Уверена, — шепчет девочка.
— Полина, но тебе не кажется, что в любом случае немного небезопасно в твоём возрасте бродить ночью по парку в одиночестве?
— Может и небезопасно, но пойти мненекуда.
Сложная ситуация, хотя изначально всё было понятно — не будет счастливый подросток ночевать в парке на ногах.
— Так, ладно, оставим это на потом, сейчас давай кушать. Вареники с картошкой и жаренным луком.
Поставив тарелку на стол, присаживаясь рядом.
— Очень вкусно выглядит.
— Надеюсь, что не только выглядит. Пробуй.
— А ты не будешь?
— Нет, я не голоден. Но с удовольствиемпосижу рядом с тобой.
Она начинает кушать.
Чтобы сильно её не смущать своим присутствием, я достаю телефон — в нём бездумно листаю переписки.
Несколько пропущенных от жены. Просьбы перезвонить. Всё это только раздражает меня, поэтому айфон я отставляю в сторону. Думаю, стоит разобрать продукты — тогда все здесь присутствующие будут заняты каким-то делом.
— Спасибо большое, было очень вкусно.
— Да не за что. Рад, что тебе понравилось.
— Я понимаю, что эта тема тебе неприятна, но может всё-таки постараешься мне рассказать, почему не хочешь возвращаться домой.
Действительно, о таком говорить неприятно, но мне нужна максимальнопрорисованная картина — чтобыпонять, что делать дальше.
Вжимаясь ладонями в края стула, Полина смотрит на меня с запредельной наивностью — как на родного, которому можно довериться, не пряча слёз. Серо-зелёные глаза рассказывают историю печали — они подчистую избавляют меня от сожаления и сочувствия. Не потому, что жалость испаряется, совсем наоборот — она опустошает меня, выжимает эмоции как мыло из губки. Бывает, когда слёз не остаётся — срывается голос. Так же и у меня сейчас — жалость иссохла, потому что я наполнился ею сполна.
Девочка закатывает левый рукав моей толстовки, демонстрируя своё запястье — на красуется небольшое ядовито-красное пятно, кроваво-красное, с чёрно-жёлтыми вставками внутри.
— Откуда это?
— Это сделала мама.
— Мама?
— Да, и сказала, что у неё ещё целая пачка, если не пропаду до утра, то разрисует мне всё тело.
— Прости, я не думал, что… Всё настолько плохо.
Что за тварь способна на такое? По отношению к собственному ребёнку.
— Ничего страшного. Я уже привыкла к такому.
Конечно же я понимаю, что в жизни это совсем не разовый случай, но когда становишься свидетелем, видишь воочию, то ощущается всё по-другому — безразличию места нет.
Неожиданно для меня самого я чувствую, как просыпается отцовский инстинкт — мне разрывается душу желание побыть здесь ещё немного и успокоить девочку, заверить в том, что всё будет хорошо. Но думаю, что лучшим решением будет предоставить ей ночлеги оставить наедине с собой, чтобы она могла спокойно отдохнуть и отойти от всего, что было с ней дома.
— Полина, мне очень жаль, что мама так ужасно ведёт себя с тобой, но всё в этой жизни можно решить, поверь мне.
Она смотрит не глазами девочки, а глазами пойманного охотниками оленёнка, которого сейчас будут всячески добивать.
— Сейчас мне нужно уехать, но завтра с самого утра буду здесь. В холодильнике полно еды, если что. Бери всё, что захочешь, не стесняйся, ладно?
— Ладно.
Дверь я запираю с обратной стороны.
Садясь за руль, ещё долго не решаюсь завести машину — всё думаю, что можно сделать?
Сегодняшний вечер явно решил меня удивить. Странно, ведь сострадание у меня в дефиците — это явно не то, чем я богат, но сегодня тело действовало быстрее, чем мозг успевал переварить происходящее.
И, хоть я вовсе не фаталист, но здесь не поспоришь — судьба явно не хотела оставлять девочку этой ночью на улице. Наверное, произошёл вселенский сбой — раз именно сегодня я позволил себе проветриться в том самом парке, где находилась она.
Мы решим твои проблемы
Только когда заезжаю в гараж, замечаю резинку для волос, лежащую на заднем сидении. Видимо, Полина случайно оставила, когда выходила.
Рассматриваю вещицу — светло-розовая велюровая резинка с небольшим бантиком, немного влажная из-за дождя. Интересно, много ли эта резинка впитала боли и слёз? На автомате кладу её в карман и направляюсь в дом.
***
— Я тебе звонила сегодня раз десять.
В синем шёлковом халате Алина сидит за столом — скучающе ковыряется вилкой в овощном салате.
Нет ни сил, ни желания разговаривать с ней сейчас. Кажется всю энергию я оставил там — в своей старой квартире, в которой нашла укромное место одна несчастная девочка.
— Я работал.
— Да-да, я знаю, что у тебя сейчас очень крупный проект. Просто хотела спросить, во сколько тебя ждать. Думала, может вместе поужинаем.
— Как видишь.
— Да, кстати, как там дела? Идёт работа?
— Да, если не брать во внимание, что вокруг одни идиоты, пока не наорёшь на них — нихрена нормально не сделают. Сегодня я только утвердил проект по парковке, хотя мне должны были его переделать ещё позавчера.
Присаживаясь рядом, я всё никак не могу прекратить сжимать находящуюся в кармане резинку. Она действует как антистресс.
— Кушать будешь?
— Нет, я не голоден. Пойду к себе в кабинет.
— Ладно, только не переусердствуй, и так постоянно работаешь.
Рассеянный по всему дому аромат дорогого женского парфюма сопровождает меня до второго этажа.
Кабинет встречает меня неизменным мраком, который поддерживается отсутствием окон и мебелью из грубого дерева. В воздухе витает странная тяжесть — не мой ли осадок после увиденного? Я стараюсь отключиться полностью, абстрагироваться от жизни, к которой не имею никакого отношения, но поверить не могу — это пиздец как сложно. Всё-таки потому, что я лично увидел, как жестокость прорастает в людях.
Ощущение, словно ты прочитал книгу, как ребёнка всячески уничтожалиа спустя какое-то время узнал, что история основана на реальных событиях. Но даже в таком случае реальные события и события, свидетелем которых ты стал — совсем разные вещи. Когда-то я сам переживал нечто подобное от своего отца, но это было словно с другим человеком — со Стасом, а не с Верховцевым, которым я сейчас являюсь.
Но блядь, даже самому переживать подобное намного легче, нежели наблюдать за страданиями другого. Особенно, если этот другой — безвинная девочка лет шестнадцати, с растрёпанными волосами и в тоненьком платье бродит по городу, радуется перспективе поесть вечером вареников с незнакомцем. Про это я вообще молчу даже в собственных мыслях — она настолько легко внушаемая, что страшно представить, какие отморозки могли воспользоваться её детской наивностью и безвыходностью ситуации.
Садясь в кресло, включаю кондиционер на шестнадцать градусов. Надо отвлечься. Наливаю немного коньяка в стакан. Стараюсь вернуться мыслям в свой новый проект жилого комплекса — всё-таки развитая инфраструктура всегда будет выгодно сочетаться с близостью морского побережья.
Глазами натыкаюсь на документы и хочу сделать пару пометок, но не могу — голова совершенно не в рабочем русле. Игнорирую всё, кроме сегодняшнего происшествия. Видно, слишком долгое время со мной ничего не происходило ничего ни хорошего, ни плохого — я застрял в долгом периоде затишья, чтобы сейчас сидеть в своём кабинете, пить коньяк пятилетней выдержки и пытаться понять, как же мне поступить? Миссию случайного прохожего я выполнил на все двести, но почему всё равно так гадко на душе? Может, потому что понимаю, в следующий раз так сильно девочке не повезёт — не говоря уже о том, что каждый день с такой матерью как игра на выживание.Странно, ведь я думал, что совсем полностью лишён эмпатии и отзывчивости, а на самом деле уже не один час думаю о ней.
Думаю, думаю, но ничего не придумаю. Пока что.
Я отключаюсь, медленно сшивая себе веки невидимой прочной нитью. Только к утру понимаю, что даже во сне всё равно умудряюсь увидеть тот робкий, растерянный взгляд.
***
Утром просыпаюсь пластмассовым, спал три часа — и то урывками. Ещё нет семи часов. Голова незрячая, будто выпил вчера не сто грамм, а бутылку минимум.
Несмотря на то, что жутко не выспался — больше заснуть не смог. После контрастного душа и холодной бутылки воды я уже сижу в машине и вновь еду по маршруту, ведущему к моей старой квартире.
На улице всё ещё темень. Один градус тепла. Свободные дороги.
По пути беру кофе, в связке с сигаретами зачастую спасающий меня от недосыпа, тревожности и внутреннего одиночества.
Я так быстро доезжаю до Лермонтовской, что и не знаю, нужно ли давать о себе знать в такую рань. Наверное, надо бы съездить куда-то за свежим завтраком, но все такие работяги, что откроются часа через два-три.
Зайдя в квартиру, первым делом смотрю, где Полина — а она всё ещё спит. Дверь в спальню прикрыта, поэтому я захожу максимально тихо, чтобы не разбудить её. Рядом с кроватью замечаю открытый рюкзак. Быстро просматриваю, что в нём — пару тетрадок, две ручки, расчёска, мелочь во внутреннем кармашке, обёртки от конфет, новый маленький пакетик сока.
Нормально вообще, что мне становится неловко и тошно? За хорошую жизнь, которой у неё нет. Стыд будто вселяется в моё тело раненной змеёй — и ползает от трахеи до носоглотки, хвостом задевая верхнее нёбо.
Я собираюсь поскорее выйти, но в эту самую минуту меня останавливает вибрация телефона. На прикроватной тумбочке лежит старенький чёрный самсунг. На экране высвечивается «папочка».
Понятия не имею, чем именно руководствуюсь, но я беру трубку, пока выхожу из спальни.
— Доченька, возвращайся д-домой, п-пожалуйста, — говорит он хриплым голосом, немного заикаясь. — С мамой я п-поговорил. Она тебя трогать не б-будет больше.
Молча слушаю тяжёлое дыхание, которым он меня выводит из себя.
Своевременно вы там спохватились.
— П-полиночка? Ответь, п-пожалуйста. Я очень п-переживаю.
— Не переживайте.
Волноваться надо было, когда находилась дома — в кругу любящих родителей.
— Гто это? Где м-моя дочь?
— С ней всё в порядке. Она сейчас спит.
— А кто в-вы?
— Просто знакомый.
— П-пожалуйста, с-скажите ей, что звонил п-папа.
— Хорошо, я обязательно это ей передам, но только когда она проснётся. Думаю, она вчера очень устала — ей необходим отдых.
— Д-да, конечно. С-спасибо большое, что п-помогли ей.
— Не за что. Всего вам хорошего.
Может, он хочет узнать больше, но сбрасываю. Ещё несколько минут прибываю в состоянии анабиоза. Вроде и осознаю происходящее, но чего дальше делать, куда податься — вообще не представляю.
Взгляд мечется.
Сейчас я вобрал в себя кучу всего — и ненависть, и сожаление, и злость, граничащую с раздражением. Вот так дети во дворе играются, а ты вынуждена чуть ли не бомжевать, а потом — уже ближе к утру слушать просьбы вернуться домой.
Мне кажется, ты настолько не заслуживаешь всей этой хуйни, что меня шатает.
Когда прикосновения матери сродни мучению? Для девочки, которая в этих прикосновениях по идее должна искать защиту (а находит сигаретный пепел накоже)?
Блядь, да что же мне со всем этим делать? И надо ли вообще что-то делать? Вмешиваться в чужие проблемы, даже не зная всей сути? И какую помощь я вообще могу предоставить?
Телефон я возвращаю на тумбочку, стараясь как можно тише передвигаться. Смотрю на неё ещё раз — периодически Полина посапывает, как маленький котёнок. Вдруг резко переворачивается. Успеваю подумать, что всё-таки удосужился её разбудить, но нет — она продолжает спать.
Начинает казаться, что прерывать этот сладкий сон большее преступление, чем оставлять девочку на улице.
Магия утра явно на меня не работает, как и магия вечера — как и магия в принципе. Я кладу во внутренний кармашек рюкзака Полины несколько купюр — надеясь откупиться этим от подступающих к горлу позывов рвоты, которые можно окрестить совестью.
Последний раз взглянув на неё, отправляюсь готовить завтрак. Скорее всего, последнее, что я для неё сделаю.
***
Запах омлета с помидорами разносится по всей квартире, поэтому я закрываю дверь и включаю вытяжку. Надеюсь, не разбудил, но неожиданное появление Полины на кухне говорит об обратном. Она переоделась в свою одежду прежде, чем выйти ко мне.
Светло-русые волосы спадают чуть ниже плеч. Она заправляет непослушную прядь за ухо.
— Доброе утро, принцесса.
— Доброе.
— И как спалось?
— Хорошо, — отвечает девочка, а потом добавляет, робея: — Только долго заснуть не могла.
— Почему?
— Чтобы утро не наступало подольше…
Ком становится в горле.
Мне хочется заверить Полину в том, что всё будет хорошо, но разве это правда?
— Думаю, тебя разбудил запах омлета. Я сейчас быстро доделаю бутерброды схамоном, поэтому можешь уже садиться завтракать.
Долго уговаривать не приходится — Полина послушно садится и ждёт готового блюда.
— Кстати, пока ты спала, я заглянул к тебе на секунду — потому что телефон зазвонил. Не хотел, чтобы тебя разбудил.
— Телефон?
— Да, звонил твой папа.
— А что он сказал?
— Просто попросил передать, что звонилтебе.
Страх нового дня в кукольных глазах сменяется непонятной мне скорбью.
— Я поеду домой. Большое спасибо за всё.
— В каком смысле? Уже? А как же завтрак?
— Мне нужно к папе.
— Так срочно?
— Да, просто мой папа… Инвалид… Я боюсь, что с ним что-то случится.
— Так, я понимаю, что ты волнуешься, но я уверен, что с ним всё в порядке. Один лишний час ничего не решит.
— Всё равно я поеду прямо сейчас.
— Ладно, давай я тебя хотя бы отвезу? Это ведь незнакомый тебе район.
Полина неуверенно кивает головой в знак согласия.
Через мгновение мы вновь оказываемся в моей машине, а она называет свой адрес. Смущённо, боясь доставить мне неудобства? Боясь возвращаться домой? Боясь? Просто боясь, что ночная сказка — такая недолгая и внезапна сказка — закончена? Сначала стараюсь ехать наугад, потом всё-таки включаю навигатор. Когда подъезжаем, не отпускает чувство, что мы на окраине города — на конце мира. Кирпичная хрущёвка в пять этажей. Окна в решётках.
Жестокая мать. Инвалид отец. Любовь к сладкому. Ночи вне дома. Больше о Полине я ничего не узнал, но мне почему-то случившегося достаточно, чтобы нехотя отпускать её домой.
Она посмотрела на меня один раз за весь путь — так, словно я взял щенка из приюта и решил вернуть обратно. Вернуть, когда он уже проникся мною. Когда всё обнюхал. Когда пережил свою первую ночь в моём доме.
Может быть, я пожалею. Может, это вообще не моё дело. Но…
Внутри меня прямо разжигается огонь — и он разжигается хрупкой рукой. Обычно я действую холодным рассудком, да и в целом являюсь человеком с низким эмоциональным полем, но сейчас это меня не волнует. Всё-таки самые важные решения в жизни принимаются спонтанно.
— Слушай, принцесса, я знаю, что предложение немного странное, но если у тебя настолько невыносимая обстановка дома, может быть ты поживёшь у меня.
Раз уж твоей матери совсем не нужно, чтобы ты ночевала дома, то это самый оптимальный вариант.
— Я живу совершенно в другом месте, как ты уже поняла, поэтому тебя абсолютно никто и никак смущать или стеснять не будет.
Сразу ответить она не может, но всё-таки как-то соединяет слова в предложения:
— Стас, мне… Мне очень хочется… Но я не могу оставить папу одного…
— Но если сегодняшнее повториться? Ты же не допускаешь мысли действительноночевать где-то на улице?
Опять тишина.
Продолжение следует…
Контент взят из интернета
Автор книги Лазаревская Лиза