Что сказал Алине Козлов я точно не помню, по-моему, что-то хвалебное, а ребята наперебой замечали, как верно она ухватила стиль японца и как забавно у нее получилось.
Я тоже хотел высказать свое мнение, но Козлов закруглил собрание, напомнив, что сидим мы уже три часа, и что те, кто сегодня не успели, представят свои сочинения в субботу.
Когда мы входили в лифт к нашей уже традиционной компании из трех персон присоединился автор рассказа про Набокова, и осведомился о наших впечатлениях.
- Саша, рассказ у вас отличный, он невероятно бодрит воображение, чувствуется смелость эксперимента и легкость пера, - сказала ему Алина.
- Только Набоков не мог просить свою жену в период их проживания в Швейцарии что-то передать Булгакову, поскольку последний умер в 1940-ом году, то есть за двадцать лет до переезда Набоковых из США в Швейцарию, - веско заметила Настя.
В этот момент мы были уже на улице и ее замечание потонуло в шуме ветра и автомашин.
Ветер был холодный, промозглый, пробиравший холодом до костей.
- Что ты сказала, - прокричал Александр оборотившись к Насте?
Настя, пропустив Алину и меня вперед, сделала шаг в сторону Александра и прокричала свою претензию ему чуть не в самое ухо.
Спустившись по ступенькам парадного входа, мы направились в сторону метро, выстроившись в шеренгу, как идущие в атаку солдаты 1812-го года.
- А с чего ты взяла, что дело происходит в Швейцарии, - не согласилась Алина.
- Ну, знаешь, эделельвейсы, с порхающими над ними стаями бабочек, и пасущиеся коровы рядом, все это не очень похоже на Калифорнию, а скорее на высокогорные луга, - ответила та.
- Вы правы, указав на рассогласование по времени, - согласился Александр, - но дело в том, что мой рассказ не исторический, а скорее, фантастический, в нем представлена альтернативная история, параллельная вселенная, так сказать.
А вы что скажете о моем скромном творении – обратился он ко мне, повернув голову.
В это время мы уже перестроили нашу шеренгу в два ряда под давлением встречного потока пешеходов, так, что в первом следовали Настя и Саша, а во втором – я и Алина.
- Мне понравилось, - ответил я односложно.
- Ого, раскатисто протянула Настя, сделав невыразимо ехидное выражение на лице, - если он говорит: понравилось, то значит вы и вправду молодец.
Обычно он всегда недоволен и все критикует.
Даже премиальная литература не избегает его стрел, недавно он заявил, что «Мыслетруп» Саргосяна – это отрыжка Венечки Ерофева, приправленная новейшим косноязычием, а «Полетящий шар» Гульшат Леденцовой – бездарные пописы шалашовки.
- На самом деле, Алина верно сказала, вы смелый автор, - не обращая внимания на настины уколы, продолжил я свою мысль, - поставить Набокова в письменные сношения с Пастернаком и Стругацкими – это невероятно храбро даже для фантаста.
Вознесенский и Евтушенко за бутылкой зубровки обсуждающие квартирник, на котором Высоцкий пел, а они читали – это поистине креативно, даже до последней возможности.
Тут я умолк и вжал голову в плечи, стараясь пережить очередной порыв ледяного ветра.
- Предлагаю всем поторопиться, чтобы продолжить нашу беседу в тепле, тут, за поворотом есть уже облюбованная нами «Шоколадница», - предложила Настя.
Все единогласно приняли ее предложение и, подгоняемые холодом, дружно ускорили шаг.
- Я, конечно, плохо знаю биографию и характер указанных деятелей, - продолжил я излагать свою мысль, кода мы, разоблачившись, усаживались за столик, выше поименованного заведения, - равно как и не уверен на счет советского быта, я ведь его почти не знаю, тем более периода 60-70-х, возможно вы его изобразили и ненатурально, с искажениями, не могу сказать, но сочинение, во всем его целом, вышло у вас преинтересное, и стиль, и язык и описания.
- А как тебе Подражание Мураками от Алины, - перебила Настя?
- Не могу сказать, что хорошо знаю творчество Мураками, хотя я читал несколько его романов, - ответил я.
Насколько я могу судить, его романы не только похожи один на другой по несуразному стилю, бессюжетности, вязкому многословию и преисполненности торичеллиевой пустотой, но и имеют много общего с творениями других японских писателей.
Это в русской литературе есть писатели-незабудки, типа Тургенева, писатели ядерные ракеты, как Достоевский, или писатели-ткачи, вроде Набокова, вечно плетущие кружева.
Японские писатели все – пулеметы, выстреливающие в читателя одинаковый душный боекомплект из тяжелой семейной бытовухи, секса, самоубийств, девиаций всех видов и болезненных потоков сознания, вовлеченных в повествование персонажей.
По этой причине, мне кажется, что Алине удалось поиронизировать не только над Мураками, сколько над всей японской литературой.
- Кстати, - тут же вступил Саша, стараясь опередить наших говорливых спутниц, - возвращаясь к словам Анастасии о въедливой критике и вашем взыскательном вкусе, мне прелюбопытно было бы узнать, что вам конкретно не понравилось в том же «Полетящем шаре»?
- А вам он понравился, - ответил я небрежно, чтобы не утруждать себя долгими объяснениями и перекинуть бремя разговора на его сторону.
- Мне, ну, как вам сказать,.. - замешкался он, - как по мне, то не шедевр чуда, конечно, но вполне себе профессионально написано в стиле метамодерн.
- А что такое метамодерн, позвольте спросить, - поцедил я сквозь зубы с нескрываемым раздражением.
Гляжу в себя, как в зеркало, до головокружения, - вот и весь метамодерн.
При этом ни одного первичного слова, одни подражания.
И ладно бы это были подражания классикам, но нет, архискверные стилизации под фельетониста Довлатова, который ни единого сколько-нибудь крупного произведения смастерить не смог, под извращенца Лимонова, который думал, что если дрысню и педерасню впихнуть в текст, то от этого он станет литературным произведением, невыносимы.
Все эти лауреаты, о существовании которых, я до прихода в нашу школу и слыхом не слыхивал, схватились за перо чтобы впихнуть себя в фокус общественного внимания, но проблема в том, что этим акынам 21-го века и сказать-то нечего, потому как в душе у них пусто, как в зимнем лесу.
Но кому могут быть интересны мутные потоки размышлизмов этих среднестатистических представителей электората, проживающих на ипотечных квадратных метрах, к которым они припарковывают, взятые в кредит авто?
Добавьте к этому их патологическое невладение словом, и вы получите портрет всех этим пост и метамодернистов.
- Вы слишком строги, даже пять приятных минут, проведенных за книгой, надо ценить и быть признательным за них автору.
Книг насквозь гениальных не бывает, везде есть свои слабые места.
Это как бутерброд с икрой, если хотите его съесть придется пожевать не только икорочку, но и хлебушек, причем хлебушка бывает, как правило, значительно больше, - возразил мне решительно, хотя и мягко Саша.
- Господа, - вступила в разговор Настя, кто видел шортлист «Большой книги» на этот год?
- Я видел, - откликнулся Саша.
- И я - ответствовала Алина.
- И как вам – с любопытством поглядела на них Настя.
- Все предсказуемо, без сюрпризов, - вялым голосом произнесла Алина.
- Ну, почему, - не согласился мой синеок, и сделав удивленные глаза, замотал головой.
Нет, нет, есть и сюрпризы и открытия.
Взять Аполлона Рамзаношвили, или Лизу Эдельман?
Я, например, про них раньше ничего не слышала.
- Ну ты даешь, - возмутилась Алина, сверля своими очаровательными татарскими глазами синеока, с очевидной целью пристыдить.
Эдельман еще в прошлом году получила премию журнала «Новый мир», а Рамзаношвили стал лучшим среди начинающих писателей по версии критического сообщества «Сноба».
- Настя, очевидно пристыженная, потупила взор, и с растерянным видом пробормотала:
Ну, не знаю, по-моему, для широких масс оба имени относятся к разряду вновь открытых.
Вообще же, говоря об Эдельман, - продолжила Настя прерванную мысль, - должна со скорбью заявить, что ее вещь меня не впечатлила.
Я-то дура купилась на рецензии.
Одни из них обещали читателю встречу «с литературой другого измерения», другие называли произведение Эдельман «книгой в мерцающем жанре», текст которого «произрастает из утраты слов».
Начитавшись всего этого, я кушать не могла, умирала от желания узнать, что же такое книга в мерцающем жанре.
- И как, узнала – спросил я?
- Неа, -она покачала головой, - заплатив триста пятьдесят рублей за книгу, я была совершенно разочарована.
- А книга-то про что, – осведомился Саша, - просто, я у этой, как ее... Эдельман ничего не читал, хотя слышать про нее – слышал.
- Книга называется «По вторникам – сухоядение», - вклинилась в разговор Алина, - это роман о двух братьях первый стал трансгендером и проституткой, а второй…
- а второй решил быть с ним солидарным, как Вачовски, - сделал попытку угадать Саша и сам засмеялся своей шутке.
- А второй, продолжила Алина, превозмогая улыбку, девиаций не имеет и работает офисным служащим.
Лично меня, - тут она бросила на Настю обиженный взгляд, - роман захватил с первых строчек.
До сих пор помню его начало, кстати, надо было его Козлову привести в качестве ошеломляющих первых строк:
«Когда Митя решил поменять пол, отец пил всю ночь, а мама, забившись в угол плакала и говорила, что это - плоды духовной войны Америки против России».
Да – протянул Саша, - в самом деле, лихой почин.
- Основная часть романа посвящена тому брату, который служащий.
У него случается срыв от рутины и однообразной безнадеги, в результате он расстается с сожительницей, бьет морду начальнику, уезжает из Москвы в какую-то заброшенную деревушку за Рязанью, где живет в полуразрушенном доме, топит дровами печь, придается философскому размышлению и, в одну прекрасную ночь, угорает.
- А тот, который проститутка, с ним что, - поинтересовался Саша?
- С ним пытается построить отношения кавказец, который не знает, что он трансгендер и думает, что он - обычная девушка.
- По-моему, - перебил я, уже открывшего для дальнейших расспросов рот Сашу, - эта пошлятина родилась в погоне за успехом, а не в творческом поиске.
Вся фабула взята из современной информационной повестки.
Точно, как учил нас Глуповский: трансгендеры, меньшинства.
Создается впечатление, что эта Эдельман нашу школу креативного письма заканчивала.
- Не знаю на счет именно Эдельман, но, на самом деле, нашу школу заканчивали многие премированные авторы, - ответила Алина.
- Ну, а в чем проблема, - несколько даже возмущенным тоном обратился ко мне Саша, - погоня за успехом есть цель писательского ремесла, как не крути.
Это если говорить откровенно без пошлостей и жеманства.
Писатель и успех должны быть синонимами в идеале, ибо писатель существует лишь постольку, поскольку его печатают и читают, и чем больше печатают и читают, тем полноценнее его существование.
- Ясен пень, - ответил я, пониженной лексикой показывая свое раздражение, - только писатель - это не журналист, который гоняется по городам и селам за актуалкой и модными веяниями.
Писатель – это тот, кто какое-то важное слово несет людям, рожает его из себя в муках творчества.
Ну, - с жаром поспешил тут же ответить мне Саша, кажется у него, с самого начала была мысль схватиться со мной в дискуссии, за тем и присоединился к нам, - почему собственно муки истинного творчества невозможны в процессе гонки за успехом?
- Действительно, - с озорным и несколько ехидным смешком подзадорила спор Настя, и с глумливым выражением лица уставилась на меня.
Она смотрела на наш интеллектуальный поединок, как плебс на бой гладиаторов.
- Знаете, - обратился я к Саше, после секундного размышления, не обращая внимание на прозвучавшую со стороны Насти колкость, - я много кого из современных писателей уже прочел, так что, когда я говорил о книге названной авторши, я говорил, основываясь на четком представлении о методах их сочинительства.
Они не творят, а собирают, как конструктор свои произведения из новостных сводок, ток-шоу и сериалов, и эта Эдельман сделала, вероятнее всего, то же самое, что и все они.
- Ну, пусть бы и так, и что с того, - не унимался Саша?!
Вот вы говорите в том духе, что истинный писатель важные слова носит человечеству, как пчелка пыльцу в улей, а я вам скажу, что вы писательскую профессию понимаете, как-то надрывно, я бы даже сказал извращенно.
Писатель это не тот, кто у себя в кабинете, или келье некую заоблачную заумь выдумывает, типа: «все действительное разумно», или «если Бога нет, то какой-же я штабс-капитан».
На самом деле, писатель – это тот, кто описывает реальность так, что это интересно читать.
Это описание может быть непосредственным, а может быть в виде, иносказания, фантазии на тему, каламбура, памфлета, чего угодно.
Люди это читают, и им уютно, уютно с собой, со временем, которое без книги было для них скучным.
Литература феномен эстетический, а не любомудрственный.
Любомудрие – это в другой зал.
- Да поймите же, - возгласил я чуть ли не криком, что для меня, обычно, несвойственно, - мысль первична.
Ну, не знаю, как вам объяснить, - я стал возбужденно оглядываться по сторонам, словно надеялся найти какую-то магическую объяснялку для Саши, - вот, возьмем язык Платонова и его знаменитое:
«от душевного смысла улучшилась бы производительность труда», вот красиво ведь звучит, никто не поспорит, но только почему оно красиво?
Да потому, что удачно угадано соотношение между смыслом и словами, которые этот смысл выражают, а коли мысли и мудрости нет, то и выразительности не на чем обосноваться.
Писатель – это прежде всего мыслитель, а уж потом акула пера.
Честно скажу, когда слушал жену Набокова из вашего рассказа, я радовался, думая, что вы, возможно, в ее уста свои мысли вложили, но я ошибся.
Вы скорее за незабудочки и кружева, нежели за слезинку ребенка.
Вы за эти самые хороводы словес, а не за разговор с сердцем читателя.
- Но, вот в вашем рассказе, - не сдавался мой собеседник, - в вашем рассказе, который вы будете читать в субботу, много высоких дум и прозрений, а? Скажите честно?
- Ну вы даете, - засмеялся я, - причем тут моя персона?
Я пока что, еще не художник слова, я пока что так, - я махнул рукой, - маляр, может маляром и останусь, но мы же не обо мне говорим, а о литературном творчестве, как явлении, явлении культурном и общественном, о мерилах писательского таланта, как таковых.
Последние слова я говорил, внутренне торжествуя.
Торжество мое было понятно: раз соперник перешел в споре на мою бедную личность, значит никаких доводов у него не осталось.
Саша действительно больше ничего мне не ответил.
Дамы использовали возникшую паузу, чтобы приняться за только что принесенный официанткой чай.
- А что за фрукт Рамзаношвили, - отхлебнув несколько раз из своей чашки, поинтересовался у девушек Саша, который за переменой темы желал спрятать свое поражение в споре.
Его вещь называется "Крушение чувств", - ответила Настя, потому как Алина по причине ей одной ведомой, на этот раз промолчала, задумавшись о чем-то своем.
Это роман о некрасивой девочке, которая ищет возвышенных отношений.
Описывается ее любовная драма со сверстником, первый интимный опыт под алкоголем, попытка суицида и так далее.
В конце концов она знакомится через интернет с бывшим заключенным, сходится с ним, а через год выясняется, что он ее спидом заразил.
Ну, девочка, знамо дело, фраппируется и приходит в отчаяние.
Все кончается тем, что она оставляет записку, где просит у родителей прощения за все, и прыгает с восьмого этажа на асфальт.
- Судя по описанию, - заявил я, принимая из рук официантки тарелочку с пирожным, - этот буквопродукт, как и предыдущий, совершенно несъедобен, и читать такое – это как есть стекловату, или ежа.
Тут все трое моих спутников заулыбались, а Настя заявила, что я – в своем репертуаре.