Со смертью в прятки…
Евгений Пекки продолжил: «Юркки чаще всего везло. После того раза, когда его товарищ Петров Серёга остался на тропе, прикрывая группу, он на вражеской территории был еще четыре раза. Их группа из отряда «Мститель Карелии» один раз вообще без потерь вернулась с той стороны.
(часть 1 - https://dzen.ru/a/Z3_4tGTXGg5qgNVf)
У финнов сожгли два мостика через речки, перерезали телефонный кабель, в бывшей карельской деревне нашли старосту, назначенного финскими властями, и расстреляли за околицей, несмотря на вопли его жены.
А вот три раза уходить от финнов на нашу сторону приходилось с боем. Это была игра со смертью в прятки, как говорила радистка Маша, но Юркки везло. Два раза в перестрелках его пули миновали, а последний раз руку выше локтя крепко зацепило, но бежать он мог.
Законы в их группах были суровы. Если раненый партизан не мог идти, его просто добивали. Во второй раз, когда они отрывались от погони финских егерей, то на вражеской территории оставили четверых. Финны всегда их догоняли, силы у них были свежие, а часто и перехватывали советские группы отрядами заграждения на маршруте следования.
Стреляли они в основном из винтовок. У них были на вооружении русские трёхлинейки и немецкие «маузеры». И те и другие, в умелых руках достают цель за километр. Партизаны предпочитали автоматы. Однако автомат хорош в населённом пункте, в ближнем бою, метров за сто. Особенно когда враги идут плотной массой. А тут после первого же выстрела, преследователи рассыпались в редкую цепь и подходили умело маскируясь.
В третий раз, уже завершая рейд, на тропу, по которой уходила группа, в заслон в течение суток легло пятеро.
Пять взрывов гранат, которые по одному раздались вдалеке за спиной у партизан, означало только одно — еще пятеро ребят с которыми он вчера спал в одной землянке, хлебал из одного котелка, делился с ними махоркой и просто здоровался, никогда уже рядом с ним не будут.
В четвёртый раз, когда они уходили к своим после выполненного задания, на тропе остался лежать Толя Койвуев. Звуки боя были слышны отряду хорошо. Но заключительная точка в этой истории не прозвучала. Не было взрыва гранаты. Если бы был, они бы его услышали точно.
После возвращения и командира, и других бойцов группы вызвали к особисту. Их долго и нудно допрашивали по поводу оставления бойца на тропе: мог ли он сопротивляться врагу, какой боезапас ему оставили, какое у Койвуева было настроение, не вынашивал ли он планов перейти на сторону врага. Допрос длился долгими часами. Свою автобиографию Юркки пришлось писать два раза. Потом ещё десяток объяснений.
Боровко получил выговор. Юркки случайно услышал, как орал на него майор госбезопасности, возглавлявший контрразведку, в присутствии представителя Штаба Партизанского Движения Карелии и грозил расстрелять в следующий раз, если живой боец останется в тылу врага.
Больше Боровко на готовность своих бойцов умереть, но не сдаться врагу, больше никогда не надеялся. Если тебе не повезло, ты должен знать, что это приговор. Приводил его Боровко в исполнение лично.
Когда позже отряд после рейда возвращался обратно, получив команду на отход, пробиваться пришлось с боями. Двое бойцов уже были убиты в перестрелках и остались на захваченной врагом, территории.
Потом на мине подорвался Егор Симаков. Противопехотная мина оторвала ему ступню. Командир велел бойцам идти вперёд:
— А я с Егоршей останусь ненадолго, проинструктирую.
Юркки, который шёл последним, перед переходом решил помочиться, а потом уже идти со всеми вместе. Он зашёл за куст, из—за которого был ему виден лежащий на земле и корчащийся от боли Егор, и склонившийся над ним Боровко.
Прозвучал револьверный выстрел. Юркки увидел как командир, размахнулся и забросил автомат Егора, неподвижно лежавшего на земле, в болотную мочажину. Потом он положил в свой вещмешок его автоматные диски и, закинув его за плечо, быстрым шагом пошёл догонять своих.
— Ты чего здесь? — рявкнул он на Юркки, вышедшего из—за куста.
— Портянки перематывал, — соврал тот.
Последний рейд…
Наступила зима 1943 года. Юркки опять с группой во главе с Боровко, которую усилили вместо погибших, двумя штрафниками и тремя лыжниками-спортсменами, направлялся на выброску в тыл врага.
Идти на лыжах было хорошо. Переднему потяжелее, конечно- нужно же лыжню пробивать, но зато остальные, скользили на лыжах и двигались намного быстрее, чем шли бы пешком. Болота и реки позамерзали и идти по ним было одно удовольствие. По речке, если она не порожистая, вообще — как по дороге. В пути сделали два ночных привала.
В боевое охранение командиры выставляли по два бойца на два часа, чтобы один другому спать не давал.
В отряде «Большевик Заполярья» дневальный уснул на посту, и финны смогли незаметно подкрасться вплотную к группе во время ночлега. В ходе ночного боя, больше похожего на свалку, группа потеряла шесть человек. Сколько потерял противник, установить не удалось. Оставшегося в живых проштрафившегося бойца расстреляли по возвращению к своим.
Ночью Юркки разговорился с напарником. Григорий Шеляков бывший лейтенант, танкист, родом из—под Краснодара окончил училище бронетанковых войск в Луге. Когда началась война, его взвод вместе с другими подразделениями в составе танковой армии перебросили из—под Пскова мимо Ленинграда в Карелию, а потом все дальше на север.
Многим командирам, как и ему, не понятен был смысл приказа идти на север. Немецкие полчища рвались с запада в сердце страны и их танковые колонны клиньями разрывали линию обороны Красной армии.
Только на пятый день после нападения Германии, когда Финляндия вступила так же в войну, какое—то приемлемое объяснение этим действиям нашлось.
— Мы же предполагали, что война с Финляндией будет, вот заранее и подготовились,– объяснял на политзанятиях полковой комиссар комсоставу.
На вопрос же младших офицеров: «А может, сейчас наши танки были бы нужнее у Ленинграда, против танков Гудериана, а не в этой тайге, которую мы бесцельно утюжим и теряем боевые машины от огня финской артиллерии?»
— Командованию виднее и не надо умничать, — ответили им кратко, но внушительно.
«Короче, заткнули нам рот, чтобы вопросов не задавали, а армию растащили по гарнизонам вдоль границы больше, чем на тысячу километров», — рассказывал он Юркки, перемежая свой рассказ нецензурной бранью.
— На какой хрен было танковую армию создавать, чтобы так распорядиться? Это же была силища. А теперь? Финны две третьих от численности армии уже противотанковыми пушками перещёлкали. Пятая часть в пути застряла еще на марше. Не приспособлены танки тысячекилометровые марши без подготовки совершать, а нас по тревоге подняли 22 июня, и дави на газ. А то, что у многих танков износ деталей после учений уже был критический, никого не волновало. У нас же, как в песне: «Броня крепка и танки наши быстры, идут машины в яростный поход…». А в Карелии не Халхин—Гол. Где нужны тут «танки быстры»? У меня взвод БТ—7 был.
— А что, плохой танк?
— Отличный. Только смотря где. С его скоростью 80 км в час, где тут ездить? Тут в лесу ёлки стоят в обхват толщиной, да валуны размером с полтанка, никаких противотанковых заграждений не надо. Воевали мы вдоль дорог. Под Питкярантой в августе 1941 у меня весь взвод и пожгли. Дело так было. Единственная дорога. По ней пехотный полк маршем движется. А тут финские пулемёты. Я команду получаю выдвинуть свой танковый взвод и пробить дорогу пехоте.
«Вперёд, танкисты!» А там по обочинам дороги между огромных валунов стояли всего—то две пушки. Правда, они не слабыми оказались: или немецкие, или шведские. Первый танк зажгли сразу. Остальные наши машины стали разворачиваться, а справа и слева на сто метров мины противотанковые, как оказалось.
Два танка еще на воздух взлетели, а у меня во взводе всего их было пять. Потом команда поступила на отход. Я стал объезжать за километр, танк мой подбили. Хорошо, второй танк подошёл и из боя вытащил. Через две недели командира роты убили. Так я стал командиром роты из шести танков. После этого мы только отступали.
Танки использовали больше из—за укрытия, да отход прикрывали и теряли по одному. Так по всему фронту. Угробили танковую армию. Последний танк у меня сожгли финны под Масельгской и, что обидно, из Т—34. Они отремонтировали наш подбитый и брошенный танк, а в бою БТ—7 против Т—34 — это как заяц против гончака. Из горящего танка меня механик—водитель вытащил.
— А за что же ты в штрафбат угодил?
— Да это все финны проклятые. Когда танков не стало, меня назначили командиром артбатареи. Война здесь, сам знаешь какая, в атаку нам ходить давно не приходилось, да и они тоже на нас в штыковую не лезут. Сидим в окопах, да постреливаем. Снарядов много не дают, но десять — пятнадцать выстрелов в сутки делаем. Так и воевали.
Землянки отстроили добротные — жить можно. А тут в ноябре, когда снегопадов сильных не было, но снег уже землю закрыл, в расположение моей батареи финская диверсионная группа просочилась. Часовые, наверное, спали. Их потом заколотых ножами нашли.
В одну землянку «суомалаи» проникли, там крови наделали, да шумнули малость. Поднялась тревога — они на лыжи и нет их. Где тут за ними ночью по лесу бегать? Одно орудие у меня вывели из строя, толовым зарядом подорвали. А потом разборки начались. Кто виноват? А командир кто? Так что трибунал, учитывая мои прежние заслуги, дал возможность кровью вину искупить.
— Искупишь.
Утром группа вышла к дороге, которая вела к деревне или хутору. Сделали засаду. Вскоре показались трое саней, запряжённых лошадьми. На первых сидело двое: возчик и шюцкоровец с винтовкой за плечами, другие возчики ехали по одному. Когда на дороге возникла фигура Боровко в белом маскхалате и с автоматом на груди, то сопротивляться финнам было поздно.
Шюцкоровец побледнел как полотно и потянулся, было, за винтовкой, но партизанский командир стволом махнул, показывая жестом поднять руки. Для лучшего понимания Юркки по—фински сказал: «Кядет улос!» и все четверо, выполнив его команду, подняли руки, оглядываясь на выходящих из—за кустов вооружённых партизан в маскхалатах.
Из опроса финнов выяснилось, что они едут за сеном на хутор, где находится большой сеновал, из которого снабжается скотиной не только семья хуторянина, который там живёт, но и армейский гарнизон, расположенный километрах в десяти отсюда.
Выяснив, что гарнизон не маленький и отряду будет не по зубам, командир решил завернуть на хутор:
— Так это же, можно сказать, военный объект. Идём туда.
Подойдя к шюцкоровцу, он вынул нож из сапога и ударил финна в грудь. Его примеру последовал и «штрафник», всадив нож в спину пожилому финну. Третий бросился бежать, но молодой партизан догнал его и прикончил. Трупы стащили с дороги и припорошили снегом. После этого группа расселась по саням и неспешной рысью двинулась на хутор.
До хутора было километра три, но ведь это не пешком с амуницией топать.
— Нам повезло, — отметил Юркки про себя.
Нежданные потери...
На хуторе жители, завидев трое саней с людьми, не сразу поняли, что это партизаны. Однако, когда они стали вылезать из саней, старик финн, который вышел их встречать, бросился к дому, крича на ходу, предупреждая о врагах: «Вихолинен! вихолинен!». В окно выглянуло испуганное женское лицо и скрылось за занавеской.
— Оружие к бою. Занять дом, — скомандовал Боровко. Все двенадцать человек бросились к дому. Когда, они ворвались вовнутрь, то внизу никого не обнаружили, хотя еда стояла на столе. На втором этаже послышалось шевеление и Юркки, хотел, было, взбежать туда, но его опередил Григорий, оттолкнув от лестницы. Юркки увидел, как вверху лестницы партизану преградила путь старуха с растрёпанными седыми волосами. Растопырив руки в стороны, она кричала: «Мене пойс, рюсся сика!» (убирайся, русяцкая свинья)
— Это я русский ссыкун? — не поняв, заорал тот и всадил нож ей между рёбер. Она упала сразу, как—то неловко, как сломанная кукла.
Когда он вытирал нож о подол её платья, над головой вдруг прогремел выстрел из охотничьего ружья, как определил по звуку Юркки. Его товарищ рухнул с окровавленной головой. По брызнувшим из головы Гриши каплям крови и мозга, похоже, что ружье было заряжено картечью.
Юркки успел заметить женщину, которая вновь вскинула дымящуюся двустволку, целясь уже в него. Не раздумывая, он прыгнул в комнату и, ударившись о ножку стола, шлёпнулся на пол.
Ему повезло. Выстрел разнёс в щепы поручень перил, на которые секунду назад он опирался. Один из партизан выпустил длинную очередь из ППШ в ту сторону, откуда прозвучал выстрел. Послышался стон, и женщина рухнула на пол. Держа автомат наизготовку, Юркки осторожно поднялся наверх. Женщина лежала в луже крови рядом с лестницей, пытаясь что—то сказать. Больше в доме никого не было.
Боровко отдал приказ взять с собой столько продуктов, сколько они смогут унести, остальное сжечь. Когда трое саней с партизанами тронулись в обратный путь, дом и большая рига, набитая сеном уже полыхали. По карте, которую перед выездом изучал командир вместе с командиром разведки, они должны были проехать километров шесть, потом уйти с дороги и лесом вернуться на базу.
Не доезжая до места предполагаемой высадки с километр, почти там, где были убиты финны, ехавшие за сеном, отряд ждала засада.
Двое партизан, управлявших лошадьми, были убиты первым же залпом из-за кустов. Юркки, управлявшему третьей лошадью, снова повезло. Когда он нагнулся, чтобы разглядеть прохудившийся сапог, пуля просвистела мимо. В этот момент, на дорогу начали выходить солдаты, стреляя по сидевшим в санях партизанам.
Он услышал, как командир закричал «Гони!», а потом, видимо другим, «Огонь!».
Не раздумывая долго, Юркки хлестнул лошадь кнутом и она, не привыкнув к такому обращению, рванула прыжком вперёд и понеслась вскачь.
Выскочивший на дорогу егерь в фуражке и белой маскировочной куртке, не успел вскинуть свой автомат «Суоми» и лошадь оглоблей сбила его, задев грудь. Один из четверых партизан, сидевших сзади Юркки, вывалился из саней, но проверять, жив ли он, было некогда.
Юркки, нахлёстывая лошадь, старался удержаться на передке саней. Ему было не до стрельбы. Сзади него двое партизан отстреливались из автоматов. Звук винтовочных выстрелов и свист пуль были ему хорошо слышны. Потом, вдалеке за поворотом послышался взрыв гранаты.
– Ф-1, — определил Юркки, они только у Боровко были.
Когда лошадь, устав скакать в таком темпе, остановилась, тяжело раздувая вспотевшие бока, Юрки оглянулся назад. В санях сзади него лежали два убитых партизана.
Мешкать было нельзя. Надев лыжи, с вещмешком и автоматом на шее, он по компасу прикинул направление движения и скорым шагом двинулся в сторону советских позиций.
Ходить на лыжах Юрки любил. Это нужно уметь делать, тогда лыжи скользят и несут их обладателя на себе. Жители Карелии всегда с улыбкой смотрели на бойцов, родом с юга или из средней полосы, когда они вставали на лыжи.
Для них это были лишние предметы, которые только мешали в передвижении. Даже научившись идти, чтобы лыжа на лыжу не наезжала, они не бегали и не скользили на них, а двигались «Ворошиловским шагом», не отрывая пяток от лыж.
Карелы, как и финны, с детских лет на лыжах. Кто в мире первый по лыжам? Шведы, финны и норвеги. Русские и карелы, будь они на Олимпиаде в 1936 году, тоже бы себя показали. Так что погони он не очень боялся. Впереди дорог больше не было, значит, перехватить его на полпути не могли. Если бы еще не автомат с запасными дисками, да гранаты, да консервы в вещмешке, он бы показал настоящую гонку.
Часа через три ходьбы, Юркки остановился передохнуть. Открыл ножом банку с лендлизовской американской прессованной колбасой, которая недавно стала поступать на склад снабжения партизан, и с хлебом, который он забрал у финнов со стола, употребил всё до крошки. Это придало ему силы.
— С паршивой овцы хоть шерсти клок, — вспомнил Юркки русскую поговорку, разглядывая банку с надписью «Luncheоn meat. Buffalo. U. S. A.». — С немцами они не воюют, так хоть своей вкусной тушёнкой и колбасой с нами делятся.
Ещё Юрки видел у бригадного комиссара канадский, тоже ленд-лизовский меховой костюм с капюшоном. Он был тёплый, лёгкий и непродуваемый. Но бойцам такие, как у него, не давали. Ватные штаны, да телогрейка, да армейская шапка, да маскхалат — вот и все обмундирование. Бельё американское иногда доставалось и рядовым, когда в рейд отправляли.
Впереди было большое болото, за ним река, а там километров двадцать и партизанский край. Собравшись силами, пока не стемнело, Юрки начал пересекать болото. Когда он прошел метров триста, пуля расщепила берёзку рядом с ним.
Он упал в снег и оглянулся на краю болота стоял лыжник в егерской шапке, белой маскировочной куртке и целился в него из винтовки, а, может, разглядывал в оптический прицел. Партизан вскинул ППШ и выпустил короткую очередь в сторону финна. Тот приветственно помахал ему шапкой, давая понять, что стрельба не приносит ему вреда. Тогда Юркки вскочил на лыжи и побежал вперёд.
Финн бежал на лыжах за ним, постепенно сокращая расстояние. Юркки еще два раза останавливался и стрелял в сторону преследователя, но тот держал дистанцию недосягаемую для автомата. Вскоре в автомате кончились патроны, а гонка с преследованием продолжалась. Чтобы заменить магазин, Юркки теперь должен был достать новый из вещмешка.
Когда он попытался снять его из—за спины, финн выстрелом расщепил сосенку рядом с ним, давая понять, что может убить его в любую минуту. Юркки злился и выдыхался все больше, а враг с каждой минутой подходил ближе и ближе. Так они достигли берега реки.
Берег, с которого Юркки должен был спуститься, был довольно крутой, но недаром он был одним из лучших лыжников в школе и он съехал с обрыва наискосок, лавируя между деревцами. Вот тут он и попал в ловушку…» (продолжение - https://dzen.ru/a/Z4J8cpS2LSjFL2-l)
