Нет выхода…
На реке в этом месте была быстрина. Из—за мороза она покрылась тонким ледком, а утренний пушистый снежок укрыл промоину от глаз людских.
(часть 1 - https://dzen.ru/a/Z3_4tGTXGg5qgNVf)
В промоину и угодил партизан. Зацепившись руками за край льда, он освободился от лыж и ненужного без патронов автомата, пытаясь при помощи ножа зацепиться за лед, чтобы выбраться из полыньи.
Через пять минут, съехав с этого же обрыва, затормозил метрах в пятнадцати и его преследователь.
— Кука сина олет, венялайнен? — с улыбкой спросил его егерь, опираясь на палки и разглядывая тонущего, — Ты кто, русский? – повторил он.
— Мина карьялайнен, — отозвался Юркки.
— Очень хорошо, что ты карел, с акцентом, уже по-русски, обрадовано сказал егерь и улыбнулся. — Тогда зачем тебе возвращаться в Россию? Пойдём в Карелию.
— Карелия там, — мотнул головой партизан в ту сторону, куда шёл еще недавно.
— Нет, это не та Карелия. Пока там рюсся держат свои порядки, это не Карелия. Настоящая Карелия там, — он указал пальцем в противоположную сторону.
Юркки замёрз уже очень сильно и слабел с каждой минутой.
— У тебя выбор, — сказал егерь, — если идёшь со мной, будешь жить, если нет, нырни лучше сразу в промоину, меньше будешь мучиться. Я тебя вытаскивать тогда не буду. Везучий ты. У тех, кто ехали вместе с тобой, уже выбора нет. Согласен?
Юркки утвердительно кивнул головой.
Егерь размотал обмотанную у него вокруг пояса верёвку и бросил конец, тонущему бойцу. Тот сделал петлю и опустил ниже подмышек. Финн, поднатужившись, вытащил его из полыньи.
Потом Юркки вылил воду из сапог, а егерь протянул ему высокие вязаные носки. Низ телогрейки и шерстяные кальсоны они вместе отжали, а ватные брюки пришлось бросить.
— Придётся, парень, тебе ногами шевелить, как следует, а то кальсоны промёрзнут, и ты никогда отцом уже не станешь. Становись на лыжню. Все теперь зависит от тебя.
Они побежали в финскую сторону по накатанной лыжне. Юркки хотел жить и бежал так, как давно уже не бегал. Финн вполне успевал за ним, похваливая на ходу:
— Хювя, карьялайнен, хювя. (Хорошо, карел, хорошо)
Чуть больше часа этой гонки и они выскочили на ту самую дорогу, где уже стоял грузовик, возле которого хлопотали солдаты. Они грузили в кузов трупы партизан. Юркки посадили в кузов, где лежали уже застывшие трупы возчиков, а сверху виновников их смерти.
Минут через сорок, они приехали в расположение финского гарнизона, где было, наверное, человек шестьдесят. Его закрыли в казарме, в какой— то комнате без окон, кинув ему сухое белье. В углу был топчан и табуретка.
Было тепло от печки—голландки, и он уснул. Утром его разбудил солдат, сводил в умывалку, сунул миску с овсяной кашей и чай с сахарином, заставил помыть за собой посуду и привёл в кабинет, где уже сидел его спаситель в форме лейтенанта.
— Садись, будем знакомиться. Я офицер контрразведки. Мне все равно на каком с тобой языке говорить. Я родом из Эстонии, Гуннар Валгамяги. Сбежал от советской оккупации моей родной Эстонии в 1939—ом. Ты, может быть, тоже в неё входил?
— Нет, я далеко от твоих мест служил.
— Что делал в армии?
— Конвойная рота, стрелок.
— А—а—а зеков охранял, тех несчастных, кто осмелился не только голос подать, а подумать: да так ли хороша советская власть?
— У нас в лагере не только «политики» и «контрики» были. Воров и убийц тоже хватало.
— Как зовут тебя?
— Юркки Корвонен.
— Карел? Откуда родом?
— Из Кимасозера.
— А в диверсанты ты как пошёл? Добровольно записался?
— Это в партизаны? Я не упирался, когда записывали. Я до этого в милиции служил.
— Какие же вы партизаны? Вы бандиты. Ты историю плохо знаешь.
— В школе по истории у меня «хорошо» было.
— Партизан 1812 года помнишь?
— Конечно, в школе проходили.
— Они женщин, детей, стариков убивали? Еду у них забирали?
— Нет, конечно. Они с французской армией воевали.
— Вот ты и ответил на мой вопрос. А теперь сам подумай, а вы то, кто?
— По всей стране нашей зверства оккупантов процветают, это как, можно?
— Ты про это, откуда знаешь?
— Политрук нам на занятиях говорил, что в Белоруссии целые деревни с людьми сжигают, а расстрелы и виселицы повсеместно.
— Где это? Кто там против Советов воюет?
— В Белоруссии, да и на Украине. Немцы там.
— Молодец. А теперь ответь: сколько деревень в Карелии сожгли мы? Все, что сожгли, так это красноармейцы, при отступлении. Потом, какие—то немцы творят зверства на вашей земле, а вы где воюете? Идите, с ними и воюйте. Где вы вчера зарезали пятерых мирных жителей, двоих застрелили, спалили дом и постройки? Чья это земля? То есть, финский народ отдувается за немецкие грехи?
Юрки молчал. Он не знал, что ответить. Потом, подумав, выпалил:
— А не надо было с нами войну начинать.
— Ага. Опять политруков или Молотова наслушался, который в 1939—ом году в Лиге наций заявил, что это Финляндия решила раздвинуть свои границы до Урала и начала Зимнюю войну. Сам брякнул, сам поверил, да еще на весь СССР это раструбили. А, ведь, начали войну вы, даже своих пограничников не пожалели, чтобы повод был. Вот вас и выгнали с позором из Лиги наций. Политруки вам про это не говорили?
— А в этот раз кто войну объявил в 1941—ом году? Не вы?
— Мы. Но ты ответь- СССР объявил войну Германии?
— Конечно. Так ведь немцы мирный договор порвали, и наши города бомбили, аэродромы, столько людей погибло. Что же это как не война, вот мы и объявили Великую Отечественную.
— Мы так пышно во́йны не называем. Ты мне ответь: что должна была делать Финляндия, когда Красная армия плюнула на мирный договор и бомбила наши мирные города, причём целую неделю?
— Так ведь вы вместе с Гитлером на нас пошли.
— Кто это сказал? Опять Молотов или Литвинов на этот раз?
— Когда ваши бомбардировки начались, может быть, знаешь? Ладно, не отвечай, я тебе скажу: 25 июня. А когда войну Финляндия вам объявила? Правильно 26 июня. До этого она была нейтральным государством. То есть Германия плохая —вот ей войну. Вы добрые и справедливые, но только соседей бомбить очень любите, несмотря на мирный договор. Финляндия должна была это терпеть и кланяться?
— А ты не врёшь?
— Тебе фотографии разбомблённых городов показать или так поверишь?
— Если вы такие правильные, почему же Англия вам войну объявила?
— Злятся, что Петсамо, где их заводы были, немцы захватили, а мы с ними воевать не стали. А у нас с Германией тоже мирный договор был, как и у вас, а у Англии нет. Вот и прислали бы на Кольский полуостров войска своё имущество защищать. Вон Америка нас врагом не признает.
— Как это?
— Да вот так. Вон, какими консервами нас снабжает, — Гуннар порылся в ящике и поставил на стол банку, — смотри.
Юркки взял в руки. Повертел и увидел, что это точно такая же банка, как выдают теперь тем, кто в рейд идёт.
— И оружие тоже?
— Конечно. Если бы не они, тяжко было бы нам отбивать атаки Сталинских соколов. Слава Богу, их счетверённые «Эрликон» и «Браунинги» своё дело делают, а наши парни на «Брустерах» валят ваших соколов только шум стоит.
— Вот сволочи.
— Нормальный бизнес. Просто они нас за врагов не считают и правильно делают.
— Теперь вернёмся к нашим событиям. Какое именование имеет ваш отряд, кто командир и когда вы покинули советскую базу? Какое задание вы имели?
Юркки бросило в пот.
— Я не имею права. Спросить мне можно?
— Спрашивай.
— Как вы узнали, что мы на хуторе? Мы не заметили телефон?
Офицер рассмеялся.
— Видишь ли, финны очень восприимчивый народ. Когда Финляндия входила в состав России, мы хорошо изучили вашу охрану границы. Да и до Зимней войны мы за границей наблюдали. Русские пограничники когда-то придумали замечательную штуку. Называется она: контрольно—следовая полоса. Зимой вокруг каждого гарнизона такая полоса нами контролируется. Вы её пересекли, а на ваш след наткнулся караульный наряд. Остальное дело опыта.
А теперь, подумай. У меня есть три варианта как с тобой поступить, если будешь молчать: первый — пороть плетью пока не заговоришь, а если нет — расстрелять; второй — передать друзьям немцам в Абвер, а они умеют языки развязывать.
Самый интересный это третий. Я тебя отпущу к своим, чтобы ты понял рядом с кем и против кого ты воевал и ощутил всю глубину той благодарности, в которую окунешься, когда за тебя возьмётся СМЕРШ.
Самое смешное, что сведения мне твои особенно и не нужны. Это только способ оставить тебя в Финляндии, убедив своё начальство, что ты осознал свою вину, хочешь исправиться и остаться тут навсегда. Что скажешь?
Юркки в замешательстве пожал плечами, что означало, что не он это решает.
— Итак, ты хочешь убедиться, что я все знаю? Ладно. Отряд твой называется «Карельский мститель», командиром был Боровко, но его вчера убили. Всего вас было двенадцать, сколько осталось кроме тебя, говорить не буду, чтобы тебе было, о чем подумать. Мы знаем о вас практически все: кто вами руководит, где ваш штаб и центр подготовки, кто в них инструкторы. Ваши задачи вообще не интересны. Вы же ничего не можете. Ну, мост сжечь или взорвать, который мы через день восстановим, провод связи перережете, который будет заменён через час. Единственное, что мы восстановить не можем, это вернуть к жизни убитых вами мирных жителей и их детей. Вы по этому пути и идёте в последнее время. У тебя времени час. Вот папиросы, можешь курить.
— Не курю.
— Молодец, тогда думай без табака, кофе не предлагаю, ты не заслужил. Время пошло.
Прошел час. Все это время Юркки молча сидел, а офицер контрразведки что—то непрерывно писал. Только один раз раздался звонок в телефоне, который был у него на столе.
— Ми́ня Луутнанти Гуннар Валгамяги, кунтелеминен синуа, херр майор.— Я лейтенант Гуннар Валгамяги, слушаю вас господин майор, — машинально перевёл Юркки.
Финский лейтенант долго слушал, что говорит ему невидимый собеседник, очевидно начальник. Только в конце разговора он произнёс «так точно и большое спасибо».
Потом он поднял глаза на партизана и тот увидел смертельный холод в его глазах.
— Говори. Время вышло.
— Вы правду сказали, что я могу вернуться к своим?
— Ладно, до тебя не всё доходит сразу. Везучий ты, Юркки, — неожиданно улыбнулся лейтенант, — звонил мой начальник. Меня представили к награждению «Рыцарским крестом ордена Льва». У меня хорошее настроение. Я оформлю твой побег якобы во время выхода на место совершения вашей группой преступлений. Тебе сейчас выдадут одежду и твои лыжи. Оружия, конечно, тебе не дадут. Времени у нас мало. Я человек занятой, но полдня ещё на тебя потрачу. Готовность через пятнадцать минут.
Альтернатива…
Часовой отвёл Юркки в камеру. До сих пор он сидел на допросе в своём лендлизовском белье из тонкой шерсти. Теперь ему на пол кинули ношеный и застиранный финский пехотный офицерский мундир с дырками от пуль и финские кожаные пьексы с загнутыми носами.
Его высохшая телогрейка и шапка со звездой лежали рядом. Дверь часовой не запер. Когда он оделся и вышел, рядом с казармой стоял Гуннар в маскировочной белой куртке, со снайперским «маузером» на плече и лыжами на другом. К стене казармы были прислонены лыжи с палками, на которых Юрки пошёл в рейд.
— Бери и пошли.
Они вышли из расположения гарнизона. У шлагбаума их ждала запряжённая в сани лошадь с солдатом возчиком на передке. Лошадь за час довезла их до места, где офицер дал ему приказ остановиться и велел ждать возвращения.
Шли они на лыжах часа два. Сначала час по вчерашней лыжне, а потом, глянув на карту, офицер велел Юрки свернуть вправо. Теперь они пошли по целине. Юрки топтал лыжню.
Потом они форсировали речку, в которую провалился Юрки, только ниже по течению, и вышли на край болота. Болото было большое — несколько километров в ширину и с километр поперёк, где им предстояло его пересечь.
— А ты неплохо ходишь на лыжах, — отметил Гуннар.
— Ты же догнал меня.
Тот засмеялся. Ты бы от меня на своих деревяшках не ушел. У меня лыжи фирмы «Ярвинен». Мне удовольствие доставляет загонять врага, как зверя. Я был чемпионом по лыжам у себя, в округе Палдиски.
Вскоре он приказал остановиться и снял винтовку с плеча.
Юрки начал бить мелкая дрожь. Заметив это, офицер усмехнулся:
— Если бы я хотел тебя убить, я бы с тобой не возился. Мне просто психология людей интересна, которые сами идут навстречу своей гибели. Среди вас, похоже, много мазохистов.
— Кого?
— Тех, кто любит боль. Скажем, когда их порют. Вы не можете без этого. У тебя последний шанс, чтобы вернуться. Если нет, вон там твои будущие палачи за кустиками прятаться пытаются, — сказал он, разглядывая в прицел местность далеко впереди. – Давай Юрки, иди куда хочешь.
Юркки посмотрел на его усмехающееся лицо и, ничего не сказав, двинулся вперёд. Контрразведчик шёл по его лыжне с винтовкой в руках, потихоньку отставая все больше. Когда осталось метров двести пятьдесят до кромки леса, группа людей в белых маскхалатах вышла из леса, почти не скрываясь.
Один поднял автомат и выпустил очередь в сторону Юркки.
Тот невольно присел, а потом побежал навстречу этим людям, крича:
— Не стреляйте, я свой.
Финский офицер развернулся и быстро, крупными шагами, заскользил по лыжне в противоположную сторону. Сзади прозвучала еще одна очередь. Пули зашлёпали по мёрзлым веткам.
Гуннар, оглянувшись, понял, что стреляют в него, а не в Юрки, который с поднятыми руками стоял от группы людей меньше, чем в сотне метров. Вдруг ударил винтовочный выстрел, и пуля пробороздила снег рядом с ним.
— А это вы зря, — усмехнулся он, встал на одно колено и, поймав в перекрестье прицела усатого партизана с карабином в руках, который целился в него, нажал на курок. Тот, схватившись за грудь, свалился в снег, а его товарищи побежали к нему на помощь. В это время их противник, прибавив ходу, скрылся в снежной позёмке из виду.
— Иди сюда, — кричали люди в маскхалатах парню, который шёл с поднятыми руками, , — сдавайся!
— Товарищи! Я свой, — кричал им Юркки, ожидая очередь из автомата в лицо и идя к ним навстречу.
— Тамбовский волк тебе товарищ, — сказал молодой парень, когда тот подошёл, ударив его прикладом автомата в спину, – На колени, сволочь!
Дальше для Юркки все было как в дурном сне. Его арестовали и начались длинные бессонные допросы в СМЕРШе. От него требовали сознаться какие сведения он передал врагу, что его финны завербовали и о других преступлениях, которых он тоже не совершал. Его переводили из одного фильтрационного изолятора в другой. Временами он терял уже чувство реальности.
Потом был военный трибунал и приговор: «За добровольную сдачу в плен вооруженным силам Финляндии во время рейда в тыл врага, и утрату закрепленного боевого оружия» боец партизанского отряда, «Карельский мститель», Корвонен Юркки Степанович, 1916 года рождения, заслуживает высшей меры наказания, но, учитывая, недоказанность по ряду вменных ему в вину эпизодов, и, произошедшие изменения в международной обстановке, приговорить выше обозначенного Корвонен Ю. С. к восьми годам отбытия наказания в лагере строгого режима».
— Повезло тебе Юркки, — сказал член военного трибунала, когда приговор был зачитан, — пока велось следствие, Финляндия вышла из войны…»
Эпилог.
Вышел Юрки на волю, отбыв срок полностью. Повезло — остался живой. Поселился недалеко от Кимас—озера, в поселке Вокнаволок. Там можно было жить ссыльно—поселенным. В Кимас—озере тоже можно было, но кто же определит зека на житьё в родную деревню? Работал он на лесоповале вальщиком, женился, через три года сын родился.
В 1958 году вдруг вызвали его в отдел госбезопасности и заставили вновь рассказать историю пленения. Выяснилось, что при наступлении наших войск на севере Карелии были захвачены некоторые архивы финских военных гарнизонов. В руки чекистов попал и протокол допроса Юркки Корвонена.
Из протокола следовало, что сведений врагу он не передал, а оружие утратил вопреки своей воле. Дело подлежало пересмотру. В 1959 году приговор по его делу был пересмотрен. Ему вернули медаль «Партизану Отечественной войны 2—й степени».
После этого он не раз получал памятные медали в связи с юбилеями Победы в Великой Отечественной войне. В этот день он надевал чистую рубашку и пил водку за праздничным столом, утирая слезы. На вопросы сына, а потом и внука: —Как ты воевал, как живой остался?
– Везучий я — отвечал он им.
О некоторых подробностях партизанской войны он не рассказывал до самой смерти..." Май 2015 года
Для справки.
В 1942-1943 гг. в связи с острой нехваткой личного состава в партизанских отрядах Карельского фронта, вызванной большими потерями в ходе боевых действий, в качестве пополнения стали направляться люди из тюремного заключения. Например, в марте 1943 г. из исправительно-трудовых колоний НКВД в штаб партизанского движения Карельского фронта прибыло 175 человек.
Из них 77 человек было осуждено за бытовые преступления, 66 — за должностные. Они партизанские отряды рассматривали как своего рода штрафные роты, а своё пребывание в них как вынужденное, чтобы искупить свою вину кровью.
Такие партизаны готовы были, не задумываясь, выполнять любые приказы. Иногда из Штрафного батальона фронта присылали штрафников-офицеров, имеющих боевой опыт, для пополнения диверсионных групп..."
