Аня Герасимова (УМКА) с презентацией «Димкиной книги» в Студии 312 ГПНТБ в Новосибирске 9.04.24
Литературная обработка Натальи Родионовой. Публикуется с сокращениями.
– Димка был невероятно счастливый человек. Потому что сочинить хорошую песню – это настоящее счастье. А у него не меньше восьмидесяти хороших песен, а может, и больше. Это первое, что я хочу сказать.
Второе – это то, что он, конечно, был человек уязвлённый, как-то с детства уязвлённый, как мы все. Потому что нас было принято держать в ежовых рукавицах. Мы ещё из того поколения, которое в младенчестве пеленали. Считается, что в виде такого «червячка» или «личинки» ты нормально развиваешься, у тебя крепкие ручки и ножки, потому что ты всё время борешься, потому что хочешь выпутаться из этих простынок, выпростаться как-то. Поэтому до недавнего времени, пока не отменили пелёнки и не появились памперсы, люди росли либо сломленными, либо борцами. И где-то в этой, извиняюсь за выражение, парадигме, вся наша жизнь и проистекала, в том числе димкина жизнь. Потому что эти пелёнки потом распространяются на всё: то есть, тебе мама говорит, как тебе лучше выбрать свой жизненный путь, что не надо тебе песни петь…
Есть большое расшифрованное интервью мамы, которое вы, может быть, частично видели в фильме. Мне отдали эти расшифровки, я их маленечко почистила, и наиболее интересные интервью вошли в книгу.
С мамой у Димы были близкие человеческие хорошие отношения. Но мама считала, что историческое положение Димы – это стать, например, кандидатом физико-математических наук. Он хорошо учился. Мама рассказывает, как Дима прекрасно решал задачи, в прямом и переносном смысле. А потом он начал, как она говорит, вот это самое… бренькать, тренькать… «Сидит, бренькает, – говорит, – я этого не одобряю». Потом, она ведь уже весьма пожилая, конечно, рассказывала это… И всё время спохватывается, что как бы нельзя ругать, потому что пришли же как раз по поводу этого «брыньканья» брать интервью... И она спохватывается и начинает говорить, что «да, наверное, это интересно, просто я не понимала, не разделяла и вообще мне нужна была диссертация. То есть не мне, а ему нужна была диссертация, потому что у меня-то всё нормально, я состоявшийся человек. А его жизнь вот такая была неправильной…»
И в общем, ясно, что, не смотря на всю теплоту отношений, эти пелёнки – их всё время надо было как-то рвать и выпрастывать ручки, ножки, чтобы можно было этими ручками за гитару схватиться, ножками куда-то уехать подальше... И в этой борьбе рождались совершенно волшебные песни.
Вообще интересный случай, конечно, с Лукичом произошёл. Потому что у него очень хорошие, простые, понятные… Ну как понятные… не замороченные, не длинные, ясные тексты. Правда, они все немножко такие… приснившиеся ему. Он сам говорил, что большинство песен ему приснилось просто.
Он был невероятно музыкальный человек, гармоничный во всех отношениях. И песни эти на раз цепляются. Почему не их поёт население, а в лучшем случае – «Аргентина, извиняюсь за выражение, Ямайка 5:0»? Почему население на всех углах стоит, брынькает на своих гитарах и поёт «Выхода нет», если вот он – прямой выход?
Население не хочет, оно слепое. На самом деле всё это «Наше радио» и весь этот ненавистный мне пласт культурозаменителя – он как раз рассчитан на этих людей, которые совершенно не хотят думать, ничем не интересуются. Ну, я совсем не собиралась этого говорить, хотела сказать что-то позитивное.
Видите, какая книжка большая. Как с ней получилось: после прошлой книжной ярмарки «Нон-фикшн» в Москве в середине декабря мне звонят мои друзья Алес Валединский и Андрюша Романов, которые являются издательством «Выргород». Они мне звонят и говорят: «Слушай, а ты можешь до 19 марта успеть составить книжку про Лукича?» Ну вы видели мои другие книжки. У меня такие же книжки есть про Мамонова, про Силю, про Мариэтту Чудакову, про разных других людей. То есть я издаю книжки, которые люди или сами пишут про свою жизнь, или про них рассказывают те, кто их знал. В общем, меня интересует случившаяся жизнь.
И вот, значит, я говорю: «Вы чё, с ума сошли? Это, получается, у меня два с половиной месяца на то, чтобы собрать книжку воспоминаний?» А они знают, что я умею. Потому что когда Силя помер, это было 11 января, а у меня ко 2-ому марта уже была составлена книжка… Я уже не помню, как там всё получилось: то ли к сорока дням, то ли к его дню рождения. В общем, у меня к одной из этих дат был первый вариант книжки, а ко второй – большой вариант на 150 страниц.
Но Лукич, конечно, превзошёл всех объёмом, силой и мощью, так сказать, народной любви, на него излившейся. Я-то думала, что если человек так давно помер, то уже ни у кого живых воспоминаний не осталось, и щас мы будем из всех что-то выкручивать. У нас был такой опыт. Мы пытались кинуть клич: «Вот давайте сделаем книжку про Кузю УО». Один человек написал. А тогда только год прошёл после смерти Кузи. И как-то – фить, и растворилась эта идея, никто ничего не прислал. А я не тот человек, который будет дёргать за хвост, ходить за кем-то с диктофоном. Я вообще диктофоном не пользуюсь, а знаете, что делаю? Беру ноутбук, мне человек рассказывает, и я очень-очень быстро сокращённо печатаю, потом расшифровываю эту запись и предоставляю её, так сказать, информанту. А он говорит: «Вот это исправить, это туда, это сюда, тут добавим, тут уберём».
И я думала, столько лет прошло… Двенадцать лет уже Димы нет. И как, как мы будем это вспоминать всё? Я лично хорошо его знала, не то чтобы прям близко, но мы были друзьями, я бы сказала... И вдруг посыпалось такое количество отзывов, и такое количество людей появилось, которые хотели вспомнить об этом человеке, что просто сначала я обрадовалась, а потом немножко испугалась. Потому что у меня было ощущение человека, который стоит под крышей, с которой скидывают снег. И постепенно ты превращаешься в такой сугробик и не успеваешь оттуда выкарабкиваться. Думаю: о, боже мой, как я с этим справлюсь?!
Звонят, пишут люди. Говорят: «Я хочу написать…» Я звоню людям, которых я хорошо знаю. Валера Рожков, например. Вы знаете, кто этот человек, раз вы тут сидите. Мы с ним вообще в одном городе живём в Зеленограде в Подмосковье.
Валера мне рассказал три истории, и каждая из них страницы на три. А здесь большие страницы. Здесь, в отличие от предыдущих книжек, 11-ый кегль, а не 12-ый. То есть мельче. А иначе мы бы не смогли их взять на скрепку. А если бы мы не взяли на скрепку, нам бы пришлось сделать твёрдую обложку. А книжка с твёрдой обложкой, к вашему сведению, в четыре раза дороже, чем книжка на скрепке. То есть это вообще ни к чему. Если ты большое издательство, у тебя есть какой-то дебет-кредит, вот это «взял-принял», тогда – конечно. А мы люди маленькие, и сами платим за тиражи.
Рожков рассказывает мне три истории, и я понимаю, что больше я не могу его ни о чём спрашивать, потому что если он будет мне рассказывать дальше, то это займёт просто половину книжки. Причём, в двух из этих историй Лукич принимал участие, а одна – довольно известная, в которой он был только триггером. Рожков рассказал мне её заново: про то, как они ездили при участии Манагера в Пермский треугольник охотиться на летающие тарелки. Виноват в этой истории был Лукич. Ну они все ещё какие-то малЫе были… И вот Лукич приносит газетные вырезки и говорит: «Есть такая штука – Пермский треугольник, куда прилетают настоящие летающие тарелки. Поехали туда. Посмотрим, значит, на эти тарелки, будет круто».
А Рожков – походник такой. Он всё рассчитал, собрал тёплую одежду, еду, компас… У него ещё всегда с собой была советская 8-миллиметровая кинокамера. Ведь основной этот футаж, так сказать, видеоплёночный, там где Янка по снегу прыгает и падает, крутит пальцем у виска, где все они молодые – это же всё Валера снимал. То есть если бы не он со своей любительской кинокамерой, у нас бы не было этого совершенно бесценного кино, этого видеоматериала.
Значит, Валера складывает огромные рюкзачища, они все договариваются, берут какие-то отпуска. Зимой. И едут отсюда под Пермь куда-то вообще в глубину снегов… Важно то, что история очень увлекательная, и рассказывает он её смешно. Но Лукич же соскочил. Он прямо перед отъездом пришёл и говорит: «Знаешь чё… Чё-то я не поеду». А Валера: «Ну как же?! Мы же собрались …Полушубки, консервы, всё прочее…» – «Ну не могу никак».
А ещё они собирались Летова захватить. В конце концов приехали в Омск, и Летов спрашивает: «А чё, Лукич не поедет?» – «Не поедет». – «Ну, я тогда тоже не поеду». Потом подумал: «Я знаю, кто поедет!». Берёт этих самых ребят: Рожкова, ещё одного товарища и везёт их к Манагеру, который в этот момент ссорится со своей женой, и крик из-за двери стоит на весь коридор. Летов, значит, звонит в звонок: «Привет». - «Привет». - «Поедешь в Пермский треугольник?» Манагер говорит: «Поеду. Подождите пятнадцать минут». Через пятнадцать минут он выходит с каким-то лёгким рюкзачком в совершенно городской одежде и говорит: «Поехали».
Ну, и дальше эта история тут вся рассказывается. Я не могла ее не включить, потому что она очень о многом говорит. В двух следующих историях с участием Лукича – тоже какие-то бешеные путешествия. Причём Валера помнит все детали: допустим, как они свернули направо, съели по три пельменя, потом искупались в речке, полезли туда-то, а потом взяли ящик водки… Он всё это помнит каким-то непостижимым образом.
– Есть очень интересный кусок, который мне надиктовала по телефону Лена Поповская. Это одна из жён Лукича, причём, невенчанных жён. Интереснейший, чудеснейший человек. Но сразу мне сказала: «Я не буду ничего говорить, не буду в этом участвовать. Там, наверное, нужны какие-то исключительно положительные эмоции и волшебные эпитеты и так далее, а у меня нет таковых. Я помню всякие разные вещи… В общем, давай лучше не буду».
Я говорю (а мы ещё тогда на «вы» были, по-моему): «Ну давайте попробуем, а там посмотрим». В результате мы с ней около двух недель чуть ли не каждую ночь говорили по телефону. Причём это была моя ночь. У неё это было уже раннее утро. Она такая же полуношница, как и я. То есть мы ночами по часу, по два разговаривали, и я всё это записывала. Получились такие отрывки, ну совершенно волшебные воспоминания. Мы с Леной Поповской познакомились лично только сейчас, хотя должны были быть знакомы всю жизнь. Могли познакомиться и сорок лет назад. Этого не произошло.
Потом, например, гитарист Шатохин, который сейчас проживает в городе на Неве. Тоже с самого начала Андрюше Романову сказал: «Не, я ничего не буду говорить». В результате это чуть ли не самый большой и информативный кусок. Он помнит всё. Он очень интересно рассказал про весь, так сказать, димкин музыкальный путь. И мы с ним один раз лично в Питере сидели, очень долго. А второй раз и третий мы говорили по телефону – тоже по нескольку часов всё это проговаривали, записывали, он всё это проверял, сверял, говорил: «нет, вот здесь было не так»…
Все люди по-разному, конечно, отнеслись к этому заданию. Вы увидите: здесь сто человек, то ли 101, то ли 99, не помню, – все расположены по алфавиту, как в книжках про Мамонова и Силю. Вот они все, красавчики (показывает разворот книги со списком). И те, которые обозначены звёздочкой, – это люди, у которых я лично взяла интервью. Их, по-моему, двадцать три или что-то около тридцати. А те, которые с двумя звёздочками, – это интервью для фильма, у меня были их расшифровки. Тоже пришлось, конечно, поработать, потому что расшифровка – это очень смешная вещь: там всё написано «эээ…вот… ну… так сказать…» (смеётся). Это, наверное, делает какой-то автомат, а может быть, человек-автомат.
Здесь есть несколько ошибок, ребята, в этой книжке. Например, одни люди по ошибке названы именами других. Этого не очень много, но есть, к сожалению. Я прошу за это прощение. Ну так получилось случайно. Бывает. Здесь под одной фоткой написано «с сыном Гришей» – на самом деле это не с сыном Гришей, а с дочкой Василисой. Но не обиделась даже мама детей Лена Кузьмина, проживающая в Воронеже. Потому что все дети очень похожи друг на друга и на Лукича.
АНЯ ГЕРАСИМОВА (УМКА) в ВК – у неё можно купить «Димкину книгу» издательства "Умка-пресс".
ЧИТАЙТЕ ПРОДОЛЖЕНИЕ:
Больше материалов читайте на канале «МАШБЮРО: сибирское сообщество рок-н-ролла».