Я смотрел в окно на падающие хлопья снега и думал, как же всё запуталось. Ведь когда-то мы с Машей были уверены, что справимся с любыми проблемами. А теперь... Теперь я стою между двух огней – между женой и мамой, и любое моё решение кого-то ранит.
– Андрей, ты меня вообще слышишь? – Машин голос вернул меня к реальности.
– Да, слышу, – я повернулся к ней. – Но пойми...
– Что именно я должна понять? – перебила она меня. – Что мы копили на эту поездку целый год? Что я уже взяла отпуск? Что твоя мама прекрасно знала о наших планах, но всё равно назначила празднование на эти же даты?
Маша нервно ходила по комнате. И этот взгляд – так она смотрела, когда была по-настоящему расстроена.
– Мама, тебе обязательно отмечать юбилей именно в эти дни? – спрашивал я по телефону неделю назад.
– Сынок, но ведь это единственное время, когда все родственники смогут приехать! – в голосе мамы звучала такая искренняя надежда. – Тётя Валя из Новосибирска, твой двоюродный брат из Питера... Когда мы ещё все соберёмся вместе?
И я понимал её. Действительно понимал. Семьдесят лет бывает только раз в жизни...
– Знаешь что? – Маша остановилась передо мной. – Я просто устала. Устала быть хорошей невесткой. Устала постоянно подстраиваться. Каждый праздник – у твоей мамы. Каждые выходные – звонки с вопросами, почему мы не заехали. А теперь ещё и это!
В её глазах блеснули слёзы, и у меня сжалось сердце. Три года назад мы тоже планировали большое путешествие – в Грузию, на две недели. Но тогда у мамы случился гипертонический криз, и мы, конечно, отменили поездку. Маша не сказала ни слова упрёка. Просто молча сдала билеты и весь отпуск ухаживала за свекровью вместе со мной.
– А помнишь, как в прошлом году на майские... – начал я.
– Конечно, помню! – горько усмехнулась она. – Мы собирались на дачу к моим родителям, но твоя мама случайно устроила генеральную уборку и срочно потребовалась наша помощь.
Я вздохнул. Может, Маша и права. Может, мама действительно... манипулирует? Нет, это слово казалось предательством по отношению к человеку, который отдал мне всю свою жизнь.
Вечером раздался звонок от мамы.
– Андрюша, я тут с тётей Валей говорила... – начала она тем особенным голосом, который я знал с детства. – Она так расстроилась, когда узнала, что вас может не быть! Говорит, специально из-за тебя приезжает, столько лет не виделись...
– Мам, но мы же обсуждали...
– Да-да, ваша поездка, – в её голосе появились знакомые нотки укоризны. – Но сынок, неужели какой-то курорт важнее семьи? Важнее матери? Я же не молодею, кто знает, сколько мне осталось...
Я почувствовал, как к горлу подступает ком. Маша, стоявшая рядом, побелела:
– Опять начинается, да? Опять она давит на жалость?
– Маша, не надо...
– Нет, это ты не надо! – она резко развернулась. – Ты же сейчас сдашься, я вижу. Снова сдашься, как всегда!
– А что я должен делать?! – я почувствовал, как во мне закипает злость. – Она моя мать!
– А я твоя жена! Но для тебя это, похоже, ничего не значит!
Маша схватила сумку и ключи:
– Знаешь что? Поезжай на этот юбилей. Поезжай! А я.. я просто не могу больше.
Дверь хлопнула так, что задрожали стёкла.
В трубке всё ещё звучал мамин голос:
– Андрюша? Алло? Что там у вас происходит?
Я смотрел на закрытую дверь и думал о том, что некоторые узлы невозможно развязать. Их можно только разрубить. Но любое решение оставляет после себя незаживающие раны.
Телефон в руке продолжал вибрировать маминым голосом. За окном всё так же падал снег. А где-то в городе Маша садилась в такси, и я не был уверен, что она вернётся домой сегодня.
И завтра.
И вообще.
Маша не вернулась ни в тот вечер, ни на следующий день. Телефон был отключен. Только короткое сообщение: "Мне нужно время подумать."
– Как это – подумать? – возмущалась мама по телефону. – О чём тут думать? Бросить мужа из-за какой-то поездки! Вот они, современные жёны...
– Мам, давай не сейчас, – я устало потёр виски. После двух бессонных ночей голова раскалывалась.
– Нет уж, сейчас! – мама не собиралась останавливаться. – Я всегда знала, что она слишком избалованная. Всё ей не так, всё ей мало! А ты-то как теперь? Может, приедешь ко мне? Я борщ сварю, твой любимый...
Я молча нажал "отбой". Экран телефона тут же загорелся новым сообщением: "Сынок, ты что, трубку бросил?"
В квартире было невыносимо тихо. Я бродил из комнаты в комнату, натыкаясь на следы нашей с Машей жизни. Вот её любимая чашка с отколотым краем – она не разрешала её выбрасывать. Фотография из той самой несостоявшейся поездки в Грузию – мы на фоне заснеженных гор, счастливые, строим планы...
Звонок в дверь заставил меня вздрогнуть. На пороге стояла мама Маши, Елена Павловна.
– Здравствуй, Андрей, – её голос был сухим и официальным. – Я за вещами Маши.
– Что... какими вещами?
– Она поживёт у нас, пока не определится с дальнейшими планами, – Елена Павловна прошла мимо меня в квартиру. – И знаешь, что я тебе скажу? Я предупреждала её. Ещё когда вы только познакомились, я видела, что ты – маменькин сынок.
Она начала методично складывать Машины вещи в большую спортивную сумку. Каждое движение било по мне, как пощёчина.
– Подождите, давайте поговорим...
– О чём? – она выпрямилась. – О том, как моя дочь три года жила по указке твоей матери? О том, как отменяла свои планы, пропускала семейные праздники у нас, потому что твоя мама вдруг заболевала или требовала помощи? Знаешь, что она мне сказала вчера? "Мам, я как будто не жила эти три года. Как будто существовала в режиме ожидания – когда же начнётся моя настоящая жизнь..."
Я стоял, оглушённый этими словами. А Елена Павловна продолжала:
– Ты даже не заметил, как она перестала встречаться с подругами. "У свекрови день рождения", "Мамочка Андрея просила помочь с уборкой", "Неудобно отказать..." А теперь ещё и этот юбилей!
– Но ведь семьдесят лет...
– А тридцать лет моей дочери? – перебила она. – Её мечты, её планы – они что, не имеют значения?
Сумка была уже почти полной. Машина жизнь уместилась в один большой баул – и это почему-то было страшнее всего.
– Передай своей маме... – Елена Павловна остановилась в дверях. – Нет, ничего не передавай. Она всё равно не поймёт.
Дверь закрылась. Я остался один в квартире, где каждый угол кричал о Машином отсутствии.
Телефон снова завибрировал. Мама: "Сынок, ты подумал насчёт борща?"
Я швырнул телефон на диван и впервые в жизни пожалел, что у меня нет сил напиться до беспамятства.
Следующая неделя превратилась в бесконечный кошмар. Звонки от мамы я начал сбрасывать – не мог больше слушать её причитания о неблагодарной невестке и напоминания о юбилее. В какой-то момент она начала писать голосовые сообщения – длинные, полные упрёков монологи. Я не открывал их.
На работе всё валилось из рук. Коллеги косились, но не спрашивали – видимо, всё было написано на моём лице.
– Андрей Сергеевич, у вас в отчёте три ошибки, – осторожно сказала Вика, наша бухгалтер. – Может, возьмёте пару дней отгулов?
Я только рукой махнул. Какие отгулы? Дома было ещё хуже, чем в офисе.
А потом появилась тётя Валя – та самая, из Новосибирска. Приехала на две недели раньше юбилея, остановилась у мамы.
– Андрюшенька, что же это делается? – причитала она в трубку. – Мать места себе не находит! Исхудала вся, почти не спит...
Я молчал. А что тут скажешь?
– И из-за чего? Из-за какой-то поездки! Вот в наше время...
– Тёть Валь, – я всё-таки не выдержал. – А вы знаете, что Маша три года не была у своих родителей на Новый год? Потому что мама каждый раз... «заболевала» именно тридцать первого декабря?
В трубке повисла тишина.
– Ну так это... Мать же одна совсем...
– А Машины родители – не одни? – я почувствовал, как во мне поднимается что-то тёмное, долго сдерживаемое. – Вы знаете, что в прошлом году у Машиного отца был юбилей – шестьдесят лет? Мы не поехали, потому что мама вдруг затеяла ремонт. «Срочный». И конечно, без нас никак не справилась бы...
– Андрюша...
– Всё, тёть Валь. Извините. Мне пора.
Вечером я сидел на кухне, бессмысленно глядя в пустую чашку с остывшим чаем. На столе лежал конверт с путёвками. Через неделю мы должны были улететь...
В дверь позвонили. На пороге стояла мама.
– Не пригласишь? – она попыталась улыбнуться, но улыбка вышла жалкой.
Я молча отступил в сторону. Мама прошла на кухню, села за стол. Её взгляд упал на путёвки.
– Значит, всё-таки едете? – её голос дрогнул.
– Я не знаю, мам. Я вообще ничего не знаю.
– А как же юбилей? Как же я?
Что-то во мне окончательно сломалось.
– А как же Маша?! – я почти кричал. – Как же её жизнь, её мечты? Почему ты считаешь, что имеешь право распоряжаться нашим временем, нашими планами?
– Я твоя мать! – она тоже повысила голос. – Я всю свою жизнь...
– Вот именно, мам. «Свою» жизнь. Не мою. Не Машину.
Мама побледнела:
– Значит, вот как... Значит, она добилась своего? Настроила тебя против родной матери?
– Нет, мама. Это ты добилась. Своими манипуляциями, своим вечным давлением...
– Ах так?! – она резко встала. – Ну что ж... Раз уж ты выбрал эту... эту...
– Её зовут Маша, мам. И она моя жена.
– Была женой! – мама почти выплюнула эти слова. – Думаешь, она вернётся? После всего? Да ты просто глупец, Андрей! Такой же глупец, как твой отец...
Она осеклась. Мы никогда не говорили об отце. Никогда.
– Договаривай..., – мой голос стал ледяным.
Мама схватила сумку и выбежала из квартиры. А я остался сидеть на кухне, глядя на путёвки и думая о том, что некоторые слова невозможно забрать назад. И некоторые раны не заживают никогда.
Телефон мигнул новым сообщением. От Маши: "Нам надо поговорить. Завтра в 2, в нашей кофейне."
"Нашей" – от этого слова что-то сжалось внутри. Маленькая кофейня на углу Садовой, где мы познакомились три года назад. Где я сделал ей предложение. Где мы строили планы о будущем...
На следующий день я пришёл на полчаса раньше. Сел за наш любимый столик у окна. Официантка Лена, знавшая нас как постоянных клиентов, только грустно улыбнулась:
– Как обычно? Капучино с корицей?
– Нет, просто чёрный кофе.
Маша появилась ровно в два. Похудевшая, бледная, с кругами под глазами. Но какая-то... решительная.
– Привет, – она села напротив, положив на стол какую-то папку.
– Привет...
– Я подала документы на развод.
Это прозвучало так буднично, словно она сообщила о погоде или о пробках на дорогах. Я почувствовал, как земля уходит из-под ног.
– Маш...
– Нет, послушай, – она подняла руку, останавливая меня. – Я много думала эти дни. О нас. О твоей маме. Обо всём. Знаешь, что я поняла? Мы с тобой – как те витражи в старом соборе. Красивые по отдельности, но когда нас пытаются соединить... Все осколки впиваются друг в друга, причиняя боль.
Она достала из папки какие-то бумаги.
– Я не буду претендовать на квартиру или машину. Просто подпиши здесь и здесь.
– Ты действительно этого хочешь? – мой голос звучал хрипло.
– Хочу ли я этого? – она горько усмехнулась. – Знаешь, чего я хотела? Я хотела семью. Мужа, который был бы на моей стороне. Который бы защищал наше личное пространство, наше право на собственную жизнь. А получила... получила бесконечную борьбу за право просто дышать.
– Я могу измениться...
– Нет, Андрей. Не можешь. И знаешь почему? Потому что ты сам этого не хочешь. Ты привык жить в этом замкнутом круге – мама требует, ты подчиняешься, я страдаю. И так по кругу, снова и снова.
Она посмотрела в окно, где падал мокрый ноябрьский снег.
– А знаешь, что самое страшное? Я начала ненавидеть. Твою маму – за то, что она разрушила нашу жизнь. Тебя – за то, что позволил ей это сделать. Себя – за то, что так долго терпела. И эта ненависть... она разъедает изнутри. Я не хочу так жить. Не могу больше.
– А как же любовь? – прошептал я.
– Знаешь, я где-то читала, что любовь – это не когда смотрят друг на друга, а когда смотрят в одном направлении. А мы... мы всегда смотрели в разные стороны. Ты – на маму, я – в наше несостоявшееся будущее.
Она пододвинула ко мне бумаги и ручку.
– Просто поставь подпись. Так будет лучше для всех.
Я смотрел на ровные строчки юридического текста. Где-то между "расторжение брака" и "по обоюдному согласию" умирала наша любовь. Наши мечты. Наше будущее.
– А путёвки? – глупо спросил я.
– Можешь поехать с мамой, – она встала. – Там ведь двухместный номер.
Это прозвучало как пощёчина...
Маша направилась к выходу, но у двери обернулась:
– Знаешь, что самое забавное? Когда-нибудь твоя мама всё равно уйдёт. Это закон природы. И ты останешься один – потому что разрушил всё, что могло бы стать твоим настоящим домом. Прощай, Андрей.
Колокольчик над дверью звякнул в последний раз. А я сидел, и думал о том, что иногда самые страшные катастрофы случаются не с грохотом и взрывами, а вот так – под тихий звон колокольчика и шорох разводных документов.
В кармане завибрировал телефон. Мама: "Сынок, ты не забыл? Завтра примерка костюма для юбилея!"
Я молча выключил телефон. Где-то высоко над городом пролетал самолёт – может быть, тот самый, который должен был унести нас с Машей в новую жизнь. Теперь он летел без нас. Как и вся наша несбывшаяся жизнь – куда-то мимо, мимо...