Старое, мутное от влияния времени зеркало стояло чуть ли не в центре этой маленькой, скудной по обстановке спальни, лишь слегка оттесняемое к стене металлическими ножками кровати. За зеркалом, отделяя его от окна, стоял изрядно потрепанный дряхлый комод. Краска на нем облупилась, но все ещё угадывался узор из виноградных листьев, опоясывающий ящик, который вмещал в себя чуть ли не всё одеяние хозяев этой комнаты. Справа от зеркала и комода стояла металлическая кровать с тонким грязным матрасом, заправленная выцветшими полосатыми простынями. От кровати пахло сыростью, старостью, но этот запах был родным для этого маленького тесного дома, и словно подчеркивал его атмосферу. На прикроватной тумбочке одиноко стоял серебряного цвета потертый канделябр. Слева от кровати, у самой входной двери был наполовину пустой громоздкий шкаф. Остальную его половину занимало всё, что не влезло в комод: сменный комплект постельного белья, не менее застиранный, чем тот, который укрывал кровать с металлическим каркасом; теплое тяжелое одеяло на случай холодных ночей; четыре пары поношенных сапог и немного теплой одежды.
Десятилетняя Седея стояла в самом сердце родительской спальни и, хмурясь, разглядывала своё новое белое платье. Точнее, оно уже давно не было новым и давно не было белым, просто девочка надела его на себя впервые. За долгое время мать застирала платье до такого состояния, что уже сложно было и вообразить, что оно и правда когда-то было белым. Седея покрутилась, внимательно разглядывая своё отражение. В лучах солнца, проникающих через небольшое окно под потолком и падающих прямо на девочку у зеркала, платье раскрыло свой непривлекательно-серый оттенок. Местами оно истончилось настолько, что Седея легко себе представляла, как вот-вот образуются дыры на измученной годами ткани. Она натянула пальцами один из подозрительных участков своего нового предмета гардероба, и ткань угрожающе захрустела. Руки резко отпустили платье, и Седея решила не играть с судьбой. Она отчетливо понимала: это её обновка, какой бы старой она ни была.
Так происходило со всеми вещами в их доме: от матери они переходили дочери либо носились по очереди. Вот только дочерей в семье было четверо. Первой вещи получала Элата, шестнадцатилетняя сестра. Мама либо отдавала ей свою одежду, либо шила что-то специально для неё. За ней донашивала Аргента, которая была младше Элаты на три года. Седея была третья в очереди и с ужасом представляла, в каком состоянии передаст свою одежду малышке Инно, когда та дорастет, а сама Седея вырастет. Мать в последнее время всё реже шила что-то новое, да и новым-то это можно было назвать настолько, насколько то самое посеревшее от времени платье, в котором Седея разглядывала себя в зеркало.
Оно её не красило, но, честно говоря, она и не была красоткой. Высокая, долговязая, Седея быстро вытягивалась вверх, при этом практически не набирая в весе. В свои 10 лет она уже была 152 см, выше своих ровесников практически на голову, чем привлекала к себе лишнее внимание. Она не была этому рада, так как ее лицо было изрыто глубокими порами, она нередко покрывалась сыпью и уже страдала от акне. Под тонкими мышиными волосами сложно было спрятать следы плохого питания и гормональных изменений, тем более что мать собирала ее пряди в тугую жидкую косу, чтобы они не заходили колтунами.
В свои десять лет Седея уже отчетливо понимала, что красотой уступила каждой из своих сестер. Она даже какое-то время думала, что приемная, мучимая многочисленными издевками Элаты. Но сейчас, разглядывая свое отражение в зеркале, девочка видела и маленький выразительный нос, как у матери, и её карие глаза, а также тонкие отцовские губы. Отец был очень красив, мать была обычная, Седея же, совместив на своем лице такую комбинацию родительских ген, выиграла в лотерею. Или правильнее было бы сказать, что она в нее проиграла?
Седея старалась избегать зеркал. Несмотря на свой юный возраст, она уже не понаслышке знала, что такое ненависть к себе. Причем, в этом она была не одинока… С тяжестью отводя глаза от отражения платья, она усилием воли взглянула на свое лицо. Мутное зеркало в родительской спальне издевательски демонстрировало ей, насколько она некрасива. Слабо попытавшись улыбнуться, Седея обнажила свои кривые желтые зубы. Волна ненависти к себе поднялась уже так знакомо, так удушливо накрыла собой, что слезы покатились из её глаз сами по себе. Если бы можно было сильно стукнуть это зеркало, стукнуть в самый его центр, в самое сердце, чтобы разбить, разбить, а потом поднять осколки с полу и разодрать это дурацкое некрасивое лицо, разодрать так, чтобы ничего не осталось, чтобы… чтобы…
Продолжение следует
