Именно в том году, по весне и познакомились мы с Валерой. Специальность наша была одна. Подходы разные. Школы, бишь. Меня тогда тешили амбиции ученого. И я еще не устал от демагогии.
Контора моя той весной как раз обследовала долины нескольких притоков великой реки на предмет ресурсов. На учете которых (ресурсов), с оценками воспроизводства, и строятся все модели изъятия (потребления) этих ресурсов.
Да соответствовала бы реальность моделям.
Позже выяснилось, что оценка та была И на предмет организации ООПТ. Но бог миловал от заказа этой территории. Потому что плотность зверя оказалась промысловой, леса богатые, минералы неразведанные (разве, при Александре Николаевиче домохозяйства мыли пыль, о чем свидетельствовали архивы купцов), а значит потенциально имеющиеся. Это все-таки было препятствием к организации ООПТ. Для заповедников тогда выбирались глухие углы, без ресурсов.
В те времена и ООПТ и промыслом управляла одна организация. Она и была заказчиком. И это логично, делить природу на фрагменты неразумно. Что было бы, если бы у чиновника было два несвязных мозга, кои, отдельно, управляли бы обеими ножками того? Правильно – узлом бы ножки чиновника завязались. А с природой почему-то это пролезло (позже). Желание бардака, что ли, тому виной, при котором удобнее ресурсы употреблять. Оставаясь неизвестными, чтобы не отобрали одни, и не наказали другие.
Разумно ли ООПТ как система – история покажет, потом, когда модель природы без людей станет деградировать, обгоняя в деградации вторую природу. НО – разумно управляемую людьми. До этого тогда было далеко. А от разумного управления природой мы сейчас еще дальше. Много дальше, чем тогда (потому ООПТ пока – все еще лучший выход).
Однако, и в те (недальние) времена нетронутой природа еще была. И ее надо было как-то нетронутой оставить. Хоть через ООПТ, хоть как. Хотя бы оборонить от рубок. Не для всех это было очевидно. И «сохранение» это не было патриотизмом, ведь лес в то время в космос улетал. Яблони на Марсе сажать. И в том космосе и был истинный патриотизм. А то, что мы космос не первые монетизировали, так оттого что прекраснодушные. Мы делать умели, не продавать.
Так вот, тот год и познакомился я с героями нашего повествования, в дыму костров.
Оказавшись в конторе промхоза за статистикой. И застрял. Весна была очень дружной, уже к середине мая случилась первая подвижка льда. Та подвижка отрезала меня от большой земли. Не ожидали ее так скоро. Взлетная полоса была под остатками накатанного снега. По сырым пескам. Вертолеты были в разгоне. А подвезли меня накануне на попутке, в ночь, по подмерзшему до каменного состояния зимнику. Поутру начался распар с температурой под +20, и возможности передвижений вмиг кончились.
Борт не ожидался, и потому в аэропорту торчать было ни к чему. Сами знаете – как весной в помещениях сѝживать. Когда солнце жарит. А снег еще холодит. Да и что за аэропорт был - скворешник вокруг мощной печки.
Занятие по себе найти оказалось просто, и мы, по очереди, то с сыном Прокопия, то с Морозовым (которых я, шапошно, встречал ранее), или с Валерой, гнали смолу под берегом. Кочегарили костры вокруг бочек со смольем. Битым льдом охлаждали трубы, отводящие смолу. Сразу же лодки смолили свежей горячей едкой жижей. Дымы стелились над ледяной водой реки, по которой несло и несло колотый лед.
Колхозная пилорама шоркала - пыхтела многопилом вдалеке круглые сутки. Круглые сутки же тарахтел дизель. Дизельная стояла под горой, на сыром, не так далеко от емкостей с соляркой. Что были огорожены на берегу - так удобнее было перекачивать солярку с парохода. Дергая ручной насос - прямо в баки дизелей.
Дизельная имела плоскую крышу. И на той крыше поутру токовали тетерева. Что можно было понять по их позам – кверху хвост - голосов не было слышно. Только красные брови горели. Из дверей дизельной то и дело выходил промысловик Федор, и долго смотрел, а то грозил петухам. Курочек на том току не было видно.
В промежутках посиживали мы на перевернутых сохнуть, и еще не осмоленных лодках. Оценивая их, умело, и по-разному, сшитые. Рассуждая о достоинствах кооперации. Когда каждый занимается тем, в чем дόка.
Рассуждали и о том, что в дружную весну утка дружно свалит. И что уже сели копалухи на гнезда. Не исключая второй кладки, если что. Да при таких ничтожных плотностях соболя и лисицы, что может с кладками случится…
Отрадно было, что хариус отнерестует рано, ориентируясь на стремительно теплеющую воду. И не успеют бригады его икряным вычерпать. После нереста станут забирать, что добрό. Чем обеспечат через пятилетку знатные уловы. И много еще о чем. Связь событий и явлений завораживала нас. А ответственность за свои действия и их последствия в тайге организовывала.
А реальность и весна обещали - утки сплывали на Север среди попутных колотых льдов, оптимистично переговариваясь на все голоса. Без опаски глядя из-за грязных льдин. Здесь в них уже не стреляли. Здесь, казалось, начиналась жизнь.
Но в основном мы говорили о прошедшем сезоне, о лосях и волках. Как раз после выхода Валеры с учетов мы с коллегой по очереди пересекали потусторонние распадки в среднем течении. Пытаясь считать копытных на мощных зимовках. Сплошь истоптанных. Численность стада удивляла. А полная потравленность пастбища заставляла лося ломать рослые пихты и даже объедать березы.
Тропили мы волков и росомах, пытаясь выяснить отход от хищников. Но ни одного зарезанного лося не нашли. Только помет с шерстью. Что любителей волка могло натолкнуть на мысль, что кто-то санитар.
Валера предположил почему – нарезан лось был в верховьях притока, вне основной зимовки. Григорий насчитал трех павших, на, примерно, двадцати километрах реки. И то - тех, что нашел – не на льду резали. Предположили, что одиночек на периферии стойбищ им легче (и безопаснее) было брать.
И огорчил я их тем, что стая волков никуда не делась, спустилась к устьям. Остатки той стаи крутились по притоку Березовому (это в переводе), которую Валера называл «Северной» речкой (и распадком). А за той стаей следовали росомахи, пара. Добыли же Морозов и Валера матку и прибылых другой группы.
Оттого можно было предположить, что граница стай как раз и проходила по водоразделу «северного» и «среднего» распадков. Почему по водоразделу – реки не только для человека /и для расселения растений/ традиционные транспортные пути, но и всему живому. Волчку особенно – тяжел волк для наших снегов.
Таким образом, доброй вестью было то, что волк с зимовок лося не мог забрать и разогнать. Недоброй вестью было, что корма подорваны и это может заставить лося сменить места зимовок.
Однако освоение лосьего царства было под вопросом из-за другого. Той весной мы уже знали о повышении заготцены на мех вдвое. До черного рынка цена, конечно, не дотягивала. Однако система за сданный мех встречно предлагала то, за что анти-система (начинающийся капитализм с купи-продайками) была сама готова переплачивать.
То есть несложные предположения обещали прирост цены в кармане промышленника, минимум втрое. А это может означать, что желающих поменять меховую охоту на мясной промысел не окажется.
Конечно, деньги был аргумент неочевидный, но их никто не догадался отменить. И легкий способ их получения собольим промыслом побеждал тяжелый способ через промысел мясной. Как позже обмен еды на нефть поборол на Руси и промышленность и сельское хозяйство. Повторимся – меньше двигаться и больше есть – скрепа такая, всего живого (номинально живого).