К началу военно-революционных потрясений Бакуры были крупным волостным селом Сердобского уезда Саратовской губернии: порядка тысячи дворов, несколько тысяч жителей. Село стоит на черноземе, во многих амбарах лежал хлеб за многие годы. Пахали плугами, соха была редкостью.На еженедельный базар съезжались и из Сердобска, и даже из соседних уездов.
После октябрьского переворота появилась коммунистическая ячейка, возникли две малочисленные артели.
В начале 1919 г. среди крестьян множились слухи о мятежах. 27 февраля в соседней волостной Бутурлинке два местных эсера организовали тайное собрание с призывом поднять мятеж в Бутурлинке, Бакурах и Комаровке, а затем распространить его и на Сердобск. Волнения, перераставшие в бунт труднопредсказуемого масштаба, позволяет оценить на микроуровне следственное дело одного из жителей Бакурской волости. В мае 1919 г. Саратовский губернский революционный трибунал судил 26-летнего М.И. Курылева из Комаровки, недавнего солдата и отпускного красноармейца, по обвинению в участии в восстании в Бакурах.
Картина преступления Курылева рисуется со слов свидетелей-коммунистов. 28 февраля Курылев обратился к председателю сельсовета с просьбой разрешить «летучий митинг» (чувствуется влияние политграмоты!). Председатель не позволил. Тогда Курылев собрал народ без разрешения, в одном из домовладений. Собрание наметило переизбрать сельсовет и отменить чрезвычайный революционный налог, который ввели в ноябре 1918-го и как раз начинали взимать. Что характерно, исполком на это многолюдное собрание тоже звали, но его члены категорически отказались придти. Председателя вроде брались тащить силой, но его отбили родня или сторонники. «После этого митинга граждане сильно взволновались и хотели сделать дикую расправу с коммунистами, но последние разбежались и это им сделать не удалось», – как сообщил один из свидетелей. На собрании кричали: «Долой коммунистов!», Активисты возмущения хватали коммунистов за горло и за грудь, один из них дома не ночевал, прятался в соседнем Петровском уезде. 1 марта Курылев повторно собрал собрание с целью переизбрать исполком, у председателя отобрали печать и передали, решением собрания, односельчанину. Прибывший из Бакур председатель волисполкома под натиском толпы открыл собрание, но тут явился начальник волостной милиции с двумя милиционерами. Видимо, это переломило ситуацию. Печать вернули председателю, начали проверять документы у прибывших солдат. Первыми вызвали Курылева и некоего Потявкина, как инициаторов волнений. Выяснилось, что они дезертиры (просрочены отпускные документы), но арестовать их толпа не позволила. По другому свидетельству, события 1 марта разворачивались следующим образом. Заговорщики в Комаровке собрали крестьян на церковной площади и начали агитировать разогнать совет и расправиться с представителями власти. Узнав об этом, туда бросились председатель Бакурского волсовета Шевелев, его заместитель Гвоздев и уполномоченный ВЧК Бушуев. Их решительность спасла зашатавшуюся было советскую власть: Шевелев быстро поднялся на трибуну, рассказал о целях кулацкого сговора. Мы не знаем, что именно он рассказал, но его выступление подействовало: на окрик – кто за советскую власть, отходи вправо, кто против – влево, направо отошло человек 400, а слева осталось с полсотни, их тут же разогнали сами крестьяне.
На следующий день, 2-го марта, ударил набат в Бакурах. В собиравшейся толпе настроение было тревожное – власти подчистую выгребали хлеб, к тому же кончалась масленица, и многие были под хмельком. Видимо, обстановка очень заметно накалялась, так как чекист Бушуев счел за благо позвонить в Сердобск и сообщить о назревающем бунте. Город обещал помочь. Попытки разъяснений Шевелева и Гвоздева в родном селе не имели успеха, – их стащили с трибуны и начали бить. Спасителем стал о. Никифор (в миру И.И. Востриков, единоверческий священник в старообрядческом, в основном, селе). Он растолкал толпу с криком «Лежачих не бьют, побойтесь Бога!» В это время кто-то крикнул, что звонили из Бутурлинки, – к Бакурам промчалась тройка с уездной властью.
Тут якобы зачинщики-заговорщики имели основание испугаться за успех предприятия: председатель уедного исполкома Губин сам из крестьян и хороший оратор, – если он доберется до трибуны, настроение крестьян может измениться. Тогда толпу повели навстречу подъезжающим. Более того, уговорили умственно отсталого здоровяка ударить оглоблей по ногам коренника и остановить тройку. Все вышло как по-писаному. Вылетевшие из саней ездоки увидели приближающуюся возбужденную толпу. Уполномоченный уЧК Федулов начал стрелять (вроде бы под ноги) и даже как будто бросил гранату, толпа принялась избивать прибывших (с упомянутыми был еще старший милиционер), сопровождавший сани конный милиционер поскакал в Сердобск за помощью. В момент появления начальства на трибуне – трибунами после революции обзавелись в каждом селе – как будто стоял священник и призывал к дальнейшему неповиновению. Если это так – был ли это о. Никифор?
Видимо, эта вспышка не превратилась в массовое избиение советчиков и коммунистов: невредимый местный чекист Бушуев повез избитых начальников в город, но все они дорогой скончались. В Сердобске в это время стоял отряд особого назначения под командованием председателя уездной комиссии по борьбе с дезертирством и контрреволюцией И.Д. Калашникова. Он и был направлен для расследования. Отряд прибыл и расположился в двухэтажном здании с подвалом. Фамилии активистов на сходе были выяснены, но арестовать якобы никого из них не удалось: как пишет местный краевед, они бежали «в направлении Средней Азии», то есть за Волгу. Так это или нет, но начались аресты по доносам, по соседской злобе. Арестовали и о. Никифора. По словам старожилов, в подвале собралось человек 70 арестованных. Из Сердобска Калашников получил далеко не выходящий из ряда вон приказ о расстреле всех. 18 марта их родственникам объявили, что всех этапируют в Сердобск. На следующий день колонна двинулась к горе, путь в город был другим... Арестованные заволновались, стали советоваться со священником – разбежимся, всех не перестреляют! Но о. Никифор не дал согласия на побег: мы не виновны, будем уповать на Бога. Расстрельный механизм был вполне традиционен: колонну развернули лицом к оврагу, пулеметная тачанка, именем революции за саботаж, агитацию против Советской власти и неподчинение ей.., но все же дал сбой. Пулеметчик отказался «палить» в священника. Калашников попробовал было «красиво» отпустить его («в другой раз попадешься – застрелю!»), но о. Никифор не оставил свою паству. За пулемет сел сам Калашников. Как будто, в отряде были односельчане расстреливаемых, в том числе и этот пулеметчик. После расстрела местные, удачно уцелевшие, власти мобилизовали мужиков рыть могилу, к убитым бросились семьи. В селе держалось убеждение, что в могиле лежат нетленные тела – могильный холм ни разу не просел – на ней тайно справляли панихиды по убиенным. Место расстрела так и называют – убитый овраг; сельчане и в 70-е гг. обозначали могилу, – тогда сельсовет посылал бульдозер, и ее ровняли с землей. В селе были слухи, что 2–3 человека выжили после расстрела, но их фамилии даже в 70-е гг. не афишировались, и утверждать уверенно мы не можем. По разным данным, расстреляно было 60, 65 человек, в селе называли и большие числа. По слухам из города, в конце 1919 г. Калашникова исключили из партии, потом будто восстановили. Так или иначе, карательные подвиги отозвались: он сильно пил и в 1927 г. покончил с собой.
В недалеком сельсовете Андреевки сочувствовали Бакурскому бунту, и даже вроде бы планировали новый заговор после его подавления. Но заговорщики были публично разоблачены председателем уездного исполкома; собрание Андреевки выразило «негодование» по поводу поведения своего сельсовета и поклялось не допускать никаких противосоветских и кулацких объединений. Может быть, какие-то отзвуки этих заговоров прорвались в июле 1919 г., когда Саратов был под угрозой падения, а Сердобский ревком телеграфировал в Саратов о «следах белогвардейских организаций», происходили аресты.
Председатель Сердобского уездного исполкома Губин в последний день своей жизни телеграфировал предгубисполкома Д. Федорову 2 марта 1919 г., что для предупреждения кулацкого восстания на почве извлечения излишков хлеба президиум уисполкомаа издал приказ, объявляющий Альшанскую и Бакурскую волости на осадном положении. Это означало запрещение сборищ, хождение по улицам только до 19 часов, въезд и выезд только с разрешения назначенного «начальника осадных местностей». Очевидно, Губин отдал это распоряжение перед выездом в Бакуры, считая положение в двух упомянутых волостях наиболее тревожным, или ориентируясь на телефонное сообщение Бушуева. Осадное (или военное) положение облегчило решение о расстреле; держалось оно какое-то время и после расстрела.
Так выглядит общая картина происшествия. Еще одно подробное свидетельство исходит от члена губернского исполкома С. Крапивина, находившегося в уезде на неофициальном положении, отпускным. В письме от 19 марта президиуму губисполкома он изложил обстоятель-
ства дела. В конце февраля в город прибыл «свой полк», то есть Сердобский, на отдых с Царицынского фронта и был размещен в заречной слободе по частным квартирам. Местные коммунисты агитационной работы в полку не вели. По уезду пошли слухи о нелегальном съезде
духовенства, кулаков и помещиков, на котором якобы было решено прятать хлеб, не платить чрезвычайного налога, при этом надеялись на поддержку прибывшего полка. Сам полк остро волновал вопрос о местных коммунистах призывного возраста, которых партия удерживала под
предлогом слабости организации и необходимости людей для местной работы. Освобождение «незаменимых советских работников», считал Крапивин, давало обширный материал для провокаций, а в самой организации процветала демагогия: идти, так всем (что на практике означало – никому)! Губина идругих во вреия бунта убивали скопом, при видной роли отпускных красноармейцев, которые требовали перевыборов волостного совета, выдвигая кандидатами сторонников не давать хлеба в город.
После этого местные коммунисты спохватились: «совершенно ненадежный» полк постарались отправить к Пензе, а в Бакуры пришел Отряд Штаба Начальника Военных заготовок 1-й Восточной Армии под командой местных коммунистов и расстрелял в поле 57 крестьян – ярых противников хлебосдачи. По уезду было взято около 200 заложников. Крапивин советовал проверить, есть ли в Красной Армии близкие родственники расстрелянных, так как местные власти этим не озаботились. Партийная перерегистрация в городе прошла неудачно: многих рабочих перевели в сочувствующие; местные ячейки не имели действительных членов и прекратили политическую работу. В профсоюзах коммунисты не состояли, – в результате полный разрыв с рабочими, на кооперативные курсы, где слушатели – местные крестьяне, также не заглянул ни один коммунист, в библиотеке не имелось партийной литературы. В советских учреждениях царствовала неразбериха. Резюмируя, Крапивин замечает: центр выкачивает лучшие партийные силы, а в провинцию являются столичные гастролеры – подкормиться. В этом документе четко зафиксирована связь настроения красноармейцев и сельского возмущения.
Любопытно, что полуофициальное разъяснение Крапивина появилось в ответ на запрос губисполкома сообщить подробности восстания в 9 (!) волостях Сердобского уезда. 21 марта губисполком отправил отношение в губком с просьбой командировать в уезд кадр ответработников ввиду разлаженности партийной работы и отсутствия хороших партработников в советских учреждениях (сам губисполком принял соответствующее постановление 17 марта). Почему такое беспокойство и преувеличение? Ведь событийно – произошел всего лишь бунт-однодневка, чрезвычайно жестоко покаранный. Правда, пострадали уездные власти, но и это далеко не сенсационное событие. Ответ мы получим, если расширим обзор. В те же недели волновались и соседи: в Петровске 3 февраля взбунтовались мобилизованные, в городе ввели военное положение; в начале марта волновался Хвалынский уезд, – волости выносили постановления об отказе от мобилизации людей, лошадей и скота, в Черном Затоне 28 февраля разоружили отряд комиссии по борьбе с дезертирством, местные части выражали недовольство из рук вон плохим снабжением. Кузнецкий уисполком 22 марта сообщал в Саратов о том, что контрреволюция поднимает голову в связи с восстанием в Сызранском (Симбирской губернии) уезде. А восстание в Сызранском уезде – это Чапанная война, охватившая несколько симбирских и самарских уездов и вовлекшая в свою орбиту далеко за сто тысяч крестьян. Началась «война» так: в большом торговом селе Новодевичье сход решил пересмотреть норму разверстки, тут же были убиты несколько сов- и продработников, затем арестован совет, разоружен красный отряд. Произошло это почти день в день с Бакурским выступлением – 3 марта. Уже к 10-му в восстании было 5 волостей, вскоре оно охватило еще три уезда. В условиях общего недовольства восстание молниеносно охватило большие территории и многие десятки тысяч крестьян. Примерно по такой же схеме разворачивалось Вилочное восстание через год в уездах, отвоеванных Красной Армии у Колчака.
Аналогия с Бакурским выступлением очень близкая, а вот судьба возмущения – разная. Эта аналогия четко показывает сходные настроения поволжских крестьян. Их не назовешь воинственными по отношению к советской власти, но нежелание отдавать свои ресурсы – людей, хлеб, добро, да еще взыскиваемые с непривычной жестокостью – налицо. По настроениям – Чапанная война вполне могла шагнуть и в Саратовскую губернию. Очень характерно и активное участие солдат в волнениях: весьма вероятно, что именно они, а не полумифические эсеры, и были «мотором» выступления, а их поддержка придала решительности остальным.