Телефонный разговор воскресным утром, когда так не хочется рано вставать
- У вас все в порядке?
- Да, а что?
- Так... подумалось вот... Там что-то горит в вашей стороне, у нас с горы видно.
- Нет, это не у нас.
- А... ну ладно... Разбудила вас, наверное... А я испугалась. Сталинград так горел.
Разговор состоялся в такие годы (1990-е), когда, и действительно, случалось, что-то периодически взрывалось или горело, потом выяснилось, какие-то склады в тот день были подожжены. И так бывает, что одна маленькая деталь может рассказать о человеке или о ситуации больше, чем большой рассказ. "Сталинград так горел"...
Любочка
У Любы осталось не так много воспоминаний о детстве. Помнила она только, что, куда бы не шла с отцом и матерью, прохожие, здороваясь, говорили: "Зачем такой маленькой девочке накрасили брови?", - а мама долго смеялась. Мама Любу любила и гордилась, какими красивыми густыми черными бровями наделила природа дочь. А еще Любу называли тогда не Любой, а Любочкой, - "мать меня всегда так звала, а за ней и остальные". Так и говорила всю жизнь: "мать". Очень уж много времени прошло с тех пор, как произносила Люба слово "мама".
Матери не стало в марте 1941 года, она умерла перед самой войной, и с тех пор семилетняя Любочка стала "большой". Сама продолжала ходить в детский сад, - благо, располагался садик в том же дворе, где они с родителями жили, надо было только двор пройти, - сама и в школу пошла, и училась тоже сама. Старалась.
Мачеха
Только вот не любила Люба вспоминать, как в их доме появилась мачеха. Не рассказывала о ней почти ничего. "Она тебя обижала?" - допытывалась потом бабаня, - на что Люба только сжимала губы и ничего не говорила. Время, когда с мачехой жила, было военное, приводили к мачехе по той голодной поре двух ее младших братишек, Люба видела, та их подкармливала. Оно бы и ничего, но что было обидно: Любе никогда лишнего не даст. "Затем и за отца выходила", - сказала она однажды нехотя про мачеху. У отца была бронь: он работал на Химпроме, это был известный в Сталинграде 91-й завод, на котором еще в 1935 году началось производство нужной для обороны химической продукции. После начала войны завод перешел на сверхплановый выпуск продукции и поставлял в армию взрывчатые вещества. Была у отца хорошая по тем временам зарплата: 700 рублей против довоенных 250-350 в отрасли. А жили они с отцом в доме с водопроводом, канализацией и водяным отоплением, в одном из домов на улице Армавирской, построенных специально для работников Химпрома. В Бекетовке, состоящей преимущественно из частных домов, из называли "каменные дома на Армавирской".
А потом Люба от отца с мачехой ушла. Вот так взяла и ушла, вышла из дома и знала, что до вечера никто ее не хватится. Отец допоздна на заводе: работали с начала войны сверхурочно, а мачеха...
Ну, а что мачеха. Видно, не только пайка хлеба явилась камнем преткновения меж ними.
Бабушка Афанасия
Люба ушла жить к бабушке. Именно ушла - пешком, вдоль дороги. Маршрут знала хорошо: не один раз ездили с отцом к бабане. [Интересный факт: до войны в Кировском районе ходил трамвай. Маршрут № 7 шел от центра города до Авиагородка, где располагался аэродром].
Бабушку звали Афанасия, жила она, как и Люба с отцом, в Кировском районе Сталинграда в Бекетовке. Бекетовку, бывшее село к югу от города, присоединили к Сталинграду в 1931 году. В 1935 году местные власти объединили ряд поселков, в их числе была Бекетовка, и образовали 5-й по счету, Кировский район города. Кировским его назвали в честь убитого 1 декабря 1934 года С.М. Кирова, которого сталинградцы хорошо знали и любили как человека, руководившего вместе с Г.К. (Серго) Орджоникидзе обороной Царицына в годы Гражданской войны. Решение о присвоении району имени Кирова принимал ВЦИК СССР!
Как жили люди в СССР: что БЫЛО и чего НЕ БЫЛО
Поселки слили, а жители продолжали называть свой район Бекетовкой.
А бабушка Афанасия помнила еще времена, когда Бекетовку нет-нет да и назовут: "Хохлы". Некогда, в 1755 году, астраханский губернатор Никита Бекетов основал здесь два села: Хохловку (вот ее-то позже назовут Бекетовкой), и Отрадное (Отраду) - и перевез на свои земли свободных крестьян-малороссов. Потому и назвали первое село Хохловкой; Афанасия и сама была БУТЕНКО.
Редкое для женщины имя "Афанасия" досталось ей по святцам, а люди звали: кто - Афоней, кто - в большинстве - Фоней, а кто даже и Аней. Маленькая Люба звала бабушку "бабаней". Аней была мама, а это - бабАня. И если что и помнила Люба из детства, так больше всего - как шла она к своей бабане и как наконец дошла, и бабаня, охая и причитая, все расспрашивала, что да как, да не случилось ли чего, а Люба только всхлипывала и просила: "Не отдавай меня!" Наутро, - был, Люба помнит, выходной день, - приехал хмурый отец, о чем-то они с бабушкой долго говорили, а потом отец, не сказав ни слова, уехал.
Так и осталась Люба с бабушкой в ее стареньком доме.
"Рама" летит!
А отец в августе 1942 года ушел на фронт.
С начала Сталинградской битвы [17 июля 1942 года] призывали уже всех. Постановлением ГКО СССР от 21 июля 1942 года началась эвакуация оставшихся на заводе № 91 рабочих, инженерно-технических работников, служащих с членами их семей. Оборудование завода, материалы и готовую продукцию вывозили через Ахтубинск в Кемерово, часть оборудования и материалов - на заводы Урала, людей перевозили за Волгу. Вывезти удалось не всех: для эвакуации недоставало транспорта. Любу и бабаню эвакуация не коснулась. Они остались в своем доме в Бекетовке.
Иногда пишут, что Бекетовка пострадала меньше других районов города, т.к. ее не бомбили, что-де в Бекетовке немцы собирались зимовать и берегли поселок для себя. Зимовать - да, собирались. Листовок очень много над Бекетовкой с самолетов сбрасывали, в том числе и с призывами подготовить избы к зиме.
А бомбили или не бомбили... Бекетовка как раз первой приняла удар: немецкие бомбы в Сталинграде упали в районе СталГРЭС 26 июня 1941 года, когда город еще жил мирной жизнью. В тот день, к счастью, никого не убили. А вот налет немецкой авиации 1 ноября того же 1941 года был страшным: на станции Бекетовской и Бекетовском базаре погибло 72 человека. Среди погибших - 12 детей: рядом со станцией находился железнодорожный детский сад. Еще одна бомба 1 ноября попала в здание музыкальной школы, в тот день погибла, - вспоминает родившаяся и жившая в Бекетовке до 13 лет Аля Пахмутова [композитор Александра Николаевна Пахмутова], - ее учительница музыки.
В августе 1942 года бомбежки участились. Люди стали замечать: если летит немецкий самолет-разведчик ["Фокке-Вульф 189"] - значит, будут бомбить. Снизу этот "Вульф" походил на оконную раму:
"Рама летит!" (этот эпизод я нашла у пережившего Сталинградскую битву ребенком жителя района В. Пименского). Бабаня, когда слышала вой самолетов, пряталась с Любой в подполе. Слушала людей и Любу учила: не успеваешь добежать до укрытия - лезь хоть под кровать, тогда, если хата рухнет (свой дом Афанасия называла исключительно хатой), под [железной] кроватью есть шанс остаться в живых.
Никто не знал, что происходит в Сталинграде. После массированной бомбардировки 23 августа город пылал. Как мы знаем, по Волге разлилась и загорелась нефть. Издали казалось, что горит Волга.
Что произошло в Сталинграде 23 августа 1942 года?
За дневной бомбардировкой следовала ночная, бомбардировки продолжились и на следующий день - и так 10 дней. Сколько людей погибло в эти дни в Сталинграде? - около 40 тысяч называют только в первые три дня. Бессмысленно говорить, что бомбардировка мирных граждан не имела никакого военного значения, т.к. советских войск в городе почти уже не было. Акт устрашения, или террора, как в испанской Гернике и других разрушенных городах, цель которого - заставить сталинградцев сдаться, сломить их дух.
"Это вы сделали?". "Нет. Это вы сделали", - ответил немецкому офицеру художник Пикассо
Кировский район, единственный в городе, не был оккупирован захватчиками. В конце августа 1942 года, уже когда горел Сталинград, 4-я танковая армия Гота попыталась прорваться на южные окраины города, да получила отпор.
А Люба с бабаней каждый день ходили на гору, что за Никитской церковью, смотрели, как горит Сталинград. Смотрели и как будто бы прощались с той прошлой жизнью.
Афанасия спасает беженку с ребенком
Что той жизни больше нет, Люба поняла уже давно. Тяжелыми явились для сталинградцев октябрь и ноябрь 1942 года, а тут зима выдалась на редкость холодной и наступила как-то слишком быстро. Шли как-то Люба с бабаней и увидели: на крыльце одного дома сидят люди, видно, что мерзнут, лица в воротники прячут, но сидят и никуда не уходят. "Бабаня, зачем они сидят?", - спросила Люба. "Ш-ш", - шикнула Фоня. Дома скупо сказала: "Евреи".
Так получилось, что в разгар Сталинградской битвы в Сталинград привезли беженцев из Киева. Их высадили на углу улицы, и жители разобрали по домам всех, кроме одной семьи - это были люди с ярко выраженными семитскими чертами. Одна из них, молодая женщина, по виду совсем еще девочка, держала на руках завернутого в одеяла ребенка. Немцы накануне разбросали листовки с предупреждением, что те, кто приютят евреев, будут расстреляны, когда они войдут в город. Люди боялись. Боялась и старенькая бабушка Афанасия, всю ночь она ворочалась в постели. А под утро не выдержала, пошла, и...
И забрала женщину с ребенком и ее пожилых родителей: "Дитё-то замерзнет, совсем замерзнет ведь". Молча подошла к сидящим, взяла ту молодайку за руку и старикам махнула рукой: идемте! Те поняли, встали и пошли за ней. Тоже молчали. И люди, что по улице встречались, молчали, будто и не видели ничего. Уступали дорогу, давали пройти.
Так появилась в доме еще одна Анна. "Ты вместо дочки мне", - говорила бабаня, - и прятала днем молодую с ребенком в подполе: и от бомб подальше, и от людских глаз. В Сталинграде-то, передавали люди, уже и немецкая комендатура установлена [их было 3: "Сталинград-Центр" в Дзержинском и Ерманском районах, "Сталинград-Царица-Юг" в Ворошиловском и комендатура в северной части города, охватывающая Тракторозаводской, Баррикадный и Краснооктябрьский районы]. И опять боялась, очень боялась бабушка Фоня. А ну как немцы придут? Да начнут тех евреев искать? А пуще всего боялась старенькая бабушка, что донесут. Кто? - да кто угодно мог донести! От соседей ведь не скроешь, слышат, как плачет ребенок.
Но все остались живы. Семья вернулась в Киев, а повзрослевшая Люба ездила к ним в гости со своей уже семьей и принимала "наших киевлян" у себя. Но это потом.
А мы вернемся к Любе с бабаней, которым еще предстояло пережить зиму 1942-1943 и последующие военные и первые послевоенные годы.
Отец
Отец пропал без вести в мае 1943 года, но Люба с бабаней долго ничего не знали о нем. Родных в Сталинграде, чтобы помочь в поиске, у него не было: Григорий Явленин приехал из Уфы в Сталинград, чтобы работать здесь на Химпроме. В 1945 году, после войны уже, в военкомате удалось взять справку, в то время была известна лишь дата призвания рядового Явленина на фронт:
Благо хоть, военкомат располагался по знакомому адресу на улице Хлебной [с 1957 года улица Генерала Шумилова], недалеко от старого Любиного дома на Армавирской; а центр города, главные областные и городские организации, - чудеса! - на время из разрушенного Сталинграда переместился в Бекетовку.
Спустя годы им удалось узнать, что последние сведения о рядовом Явленине относятся к маю 1943 года. А спустя еще более долгие годы на сайте "Память народа" нашлась выписка:
Явленин Григорий Пантелеевич Красноармеец, __.__.1911, Башкирская АССР, г. Уфа, Место службы: 26.08.1942 Кировский РВК, Сталинградская обл., г. Сталинград, Кировский р-н
Пропал без вести, __.05.1943
Всё.
Фриц
Много позже другая старенькая бабушка, теперь уже баба Люба, повезет трех внучек на Мамаев курган и будет рассказывать, как жили они в Бекетовке, как прятались в подполе, и как немцы раскидывали многочисленные свои листовки; она всегда говорила: немцы (нет чтобы сказать "фашисты"), так и не простив этому народу его вину.
Впрочем, не одна она. Собирая материал, я совершенно случайно познакомилась еще с одной старейшей жительницей Волгограда, Валерией Михайловной Ильиной (Тепловой) 1940 г.р. На ул. Армавирской Валерия Михайловна любезно показала мне старые дома, пояснила, что здесь было и как, а в числе прочих рассказала такую историю: "Меня мама после войны приводила в детский сад [тот самый "зеленый детский сад", который мы уже видели на фотографиях], а заходить-то ей некогда было, на работу торопилась. Вот она меня поднимала, да и - через забор! Поставит, я и иду в сад, а она - на работу! А раз как-то подняла и уж за оградкой поставить хотела, да смотрит - везде грязь, дождь прошел, а вытащить меня из-за ограды нет сил. Так и стоит, держит меня под руки; что делать? Подошел немец, из пленных, они тут рядом работали, решил помочь. Подхватил, поднял, на асфальт перед садиком хотел поставить, а я ему кричу "Фриц, Фриц", колочу его, царапаюсь - чуть все лицо не расцарапала ему! Вот так было..."
Вот так было.
Еще много разного рассказывала баба Люба: как потеряли они с бабушкой Фоней хлебные карточки, как спасла их кошка Мурка, и что не знают они, дети (к счастью), что такое голод, а она, Люба, хлебнула его в детстве в полной мере. И всегда даже в самые лучшие времена, сев за стол, обязательно отрезала себе ломоть хлеба - как же есть без хлеба-то? А среди кошек, что жили у нее в доме, хоть одна, да обязательно - черная.
Мурка спасает Афанасию и Любочку
А с карточками такая история была.
Афанасия потеряла их зимой 1947 года. Может, потеряла, а может, украли в хлебной очереди, но когда подошла она за пайком к окошечку, карточек не обнаружила. Продавщица успокаивала: иди, бабФонь, домой, наверное, забыла ты их? И поищи хорошо! Но дома карточек тоже не нашлось.
Карточная система, введенная в СССР в 1941 году, действовала 6 лет. Вообще-то правительство планировало ее отмену и переход к обычной советской торговле уже в 1946 году. Да только летом 1946 года случились засуха, неурожай, опять начался голод, который на этот раз (в отличии от 1921-1922 и 1932-1933 гг.) охватил не только деревню, но и город. В печати голод замалчивался, а правительство не отказалось от послевоенной продразверстки в деревне, в связи с чем зиму 1946/47 годов вспоминают как одну из наиболее тяжелых.
Ну, а Президиум Верховного Совета СССР в этой связи перенес отмену карточной системы с 1946 года на 1947-й.
И угораздило же бабушку Фоню в это самое время потерять карточки! Восстановлению они не подлежали, и один Бог знает, как прожили бабаня с Любой целый месяц. Запасы были скудны и закончились быстро. Вещей, какие можно было поменять, не осталось, - всё уж поменяли в 1942-м году. Бабаня плакала, Любочку жалела, себя винила - растяпа! Последние два дня и вовсе ничего не ели; лето или хотя бы весна была, травка бы какая из земли вышла, а зимой что?
Спасла бабушку и внучку... кошка. Кошка Мурка принесла в зубах голубя! Поймала, а есть не стала, притащила и положила у порога. Бабаня ахнула, голубя взяла осторожно, поохала, покрестилась - не грех ли эту птицу есть? Грех-не грех, но очистила от перьев, выпотрошила, да и сварила из голубя суп. Полазила в погребе, еще чего-то нашла - не то последние остатки муки отскребла, не то крошки крупы, всё в суп побросала.
Ели тот суп неделю, и Мурке пусть чуточку, но обязательно в миску наливали - а как же? Она же - кормилица! Братьям нашим меньшим тоже несладко пришлось в ту зиму. А черная кошка Мурка сидела у порога и смотрела зелеными глазами. Знала, наверное, что и весна тоже придет.
Весна пришла, потеплело, бабаня щи крапивные варила, огород посадили. Карточки новые дождались, и больше уж Афанасия их не теряла. Выстояли!
Потеря карточек меняет жизнь Любы
Тем не менее, история с карточками оказала прямое воздействие на жизнь Любы. В школе, в которой училась, говорили, способности у Любы есть, надо учиться дальше. Люба после 7 классов в строительный техникум собиралась. И интересно, и профессия будет нужная и уважаемая, и оплата хорошая.
Но Афанасия, испугавшаяся после потери карточек, решила по-другому. "Бабаня меня в ремесленное отдала", - рассказывала Люба. Бабушка Фоня приехала в Сталинград из Больших Чапурников (деревни), пенсию колхозники вплоть до хрущёвского времени не получали. Афанасия получала небольшую пенсию за погибшую на производстве дочь Анну, Люба - за отца-красноармейца. Маленькое подсобное хозяйство выручало, а в-общем - бедно жили. В техникуме, проведала Афанасия, требовалось покупать и приносить на занятия бумагу, хорошие кисти: "эти, как их, - беличьи и еще какие-то [колонок]", - еле запомнила бабушка Фоня, - и еще много чего. Вот и устроила Любу в Камышинское ремесленное училище учиться на швею: "Там с хлебом будешь". В ремесленные училища принимали с 12 лет (Любе было 13), училища находились на полном государственном обеспечении.
Сидели Люба с бабаней в тот последний вечер на крылечке своего дома - обе не то чтобы плакали - ревели в голос, вспоминали, как без карточек остались, как от голода чуть не умерли, как Мурка голубя принесла, плакали над Любиной судьбой, а наутро Люба на 4 долгих года уехала в город Камышин Сталинградской области.
А в конце того же 1947 года [14 декабря] карточки отменили. Вот обидно-то было!
Ателье "Буратино"
Вернувшись в Сталинград, устроилась работать по направлению в одно из лучших ателье города. В центре Сталинграда после войны открыли детское ателье "Буратино" <я искала, но не нашла это ателье. Уж и усомнилась - было ли оно? Возможно, кто-то из читателей-волгоградцев знает о том ателье, буду благодарна за сведения>. Спрашивала я потом у Любови Григорьевны: много ли людей в послевоенном Сталинграде приходили в детское ателье, чтобы сшить обновку ребенку? Мне казалось, не только семья бабушки Фони и Любы, многие люди в те годы жили бедно, а детям перешивали одежду из имеющегося. Та только смеялась: "Ни одного детского заказа я не шила. Ни из новых тканей, ни старенького пальтишка, чтобы перешить его, не приносили". Кто ж тогда шил в ателье "Буратино"? - "Да... начальство разное, жены их приходили". И работникам выгодно: на взрослое в детском ателье расценки выше. И на подарки заказчицы за хорошую работу не скупились: то коробку конфет в подарок принесут, то шоколадку, то еще что - в магазинах уже появились хорошие продукты.
"Наши киевляне"
А тут еще из Киева гости приехали, нашли, разыскали Афанасию и Любу, навезли гостинцев, после их отъезда Люба целую неделю деньги не тратила. Не забыли, как спасла их Афанасия, очень благодарили и оставили киевский адрес - приезжайте! Дорогими гостями будете!
К "киевлянам", как я уже писала, Люба поехала в гости много позже, когда уж сама замужем была. С мужем ездила, с детьми, и встречали ее очень хорошо, и к себе потом в гости звала. Дружба между двумя семьями сложилась на всю жизнь. Уже и дети поженились; в 1990-е годы Нёма (Наум), тот родившийся в 1942 году мальчик, репатриировался в Израиль и приглашал в гости и Любовь Григорьевну, и ее взрослых детей. Но это будет уже другая история, а Люба (вернемся к ней) после войны только-только становилась на ноги.
Дом
Хорошо было в "Буратино", а только много усилий приложила Люба, чтобы перевестись в ателье поближе к дому. Упорства ей, сталинградской девочке, было не занимать. Ходила к заведующей, узнавала, ждала, когда освободится место, договаривалась. "А зачем упорствовала, зачем, - вспоминала сама же, - переводилась?" Платили в "Буратино" по повышенным расценкам, рабочий день в 16.00 заканчивался - ну где еще в советское (послевоенное!) время найдешь такое? И домой из центра города до Бекетовки добиралась легко: познакомилась с девчатами, кому в те края ехать, одни - из ее ателье, другие - из открывшейся после войны "Волжаночки" <универмаг на улице Гоголя>. Собирались после работы на вокзале да нанимали такси, недорого и выходило-то.
А когда место в Бекетовке, наконец, освободилось, пришлось оставить учебу в институте. Заведующая, когда принимала на работу, поставила условие: хочешь у нас работать - про сессии забудь. Нет у нас возможности отпускать сотрудника, выбирай!
Я думаю, читатель уже догадался, что выбрала Люба. Ателье в Бекетовке, конечно же. Некому было подсказать ей, - ну что понимала старенькая полуграмотная Афанасия? - что сумела поступить Люба на заочное отделение в Московский технологический институт легкой промышленности, который и по сей день называют в стране "Косыгинский" (имени А.Н. Косыгина), выйдя из которого, могла бы работать инженером-технологом. Некому также было подсказать, как добиться своих прав: на заочные сессии, оплачиваемые за счет предприятия, она имела полное право по советским законам. Зато заведующая подобрела и предложила Любе закончить курсы закройщиц: "Закройщики нам нужны". А закончив курсы, стала Люба специалистом по верхней мужской одежде, шила мужские костюмы, пальто, модные в 1970-1980-е годы дубленки, и приезжали к ней клиенты не только из Кировского района, но из Советского, и, по старой памяти, иной раз из Центрального районов - и это в частный-то сектор Кировского, в Бекетовку!
"А квартира, в которой ты жила с отцом? - спрашивали ее, - а мачеха, она жива?" - и в очередной раз замыкалась в себе взрослая уже женщина, мать двух сыновей. "Не знаю". Не знала, не желала узнавать, никого не разыскивала. Дом в Бекетовке с мужем перестроили, провели газ и воду. Это же был свой дом, с которым связано столько воспоминаний и который так согревал осиротевшую Любу.
Дети Сталинграда
Вот для получения статуса "Дети Сталинграда" в наши дни пришлось повозиться с документами: по документам то Люба Явленина, то Евленина. Кто как слышал, так и писал, не в первый раз мне рассказывают подобную историю. А как замуж вышла, так и вовсе другую, мужнину фамилию взяла.
Так снова дом помог! Прописка, за исключением проведенных 4-х в Камышине лет, все годы оставалась прежняя, а прожила в своем доме Люба, Любочка Явленина, Любовь Григорьевна, баба Люба для внучек, - прожила всю жизнь.
Вместо послесловия
Любови Григорьевны не стало 29 января 2022 года. Она умерла (как и ее мать накануне войны) накануне начавшейся 24 февраля СВО, так и не узнав о том, что происходит у нас сейчас, как начали ссориться народы, которые некогда победили совместно в той большой войне (однажды я уже писала пост на эту тему "Вы умели дружить лучше, чем мы".
А у меня до сих пор перед глазами образ девочки, вот они со старенькой бабушкой выходят на окраину Бекетовки и смотрят на горящий город.
"Сталинград так горел"...