Первые мои воспоминания – довоенная жизнь в Москве, в Староконюшенном переулке, д.33 кв. 3, где наша семья занимала одну из восьми комнат. Мой отец, Андрей Федорович Биршерт, доцент Московского государственного педагогического института иностранных языков. Мама, Татьяна Михайловна Биршерт-Огиевская, раньше работала корректором в разных издательства, в том числе и в издательстве газеты “Правда”. После моего рождения в 1937г она оставила работу, чтобы все время отдавать семье. У меня две сестры – Соня 1925г.р. и Оля 1939г.р. Мне три с половиной года, мы приехали с дачи, и я несу по лестнице вверх на наш второй этаж дощечку от своей кровати. Мне она кажется огромной доской, она лежит у меня на левом плече, и я придерживаю ее двумя руками. Мама, желая привить мне трудолюбие, восторгается маленьким грузчиком. Дачу родители снимали в селе Красновидово на берегу реки Истра, неподалеку от ж/д станции Манихино Рижского направления Московской ж/д.
Затем я помню отрывочно свою прогулочную “группу” из шести детишек, опекаемую пожилой воспитательницей Ольгой Анатольевной. Наша группа гуляла с утра и до обеда в каком-то крохотном сквере где-то рядом с домом. Здесь же кучковалась и другая группа, воспитательница которой учила своих подопечных немецкому. Очень весело было их дразнить - этот “дер штул”, а этот – “дер штол”. К обеду Ольга Анатольевна разводила детишек по домам. Сама она поочередно обедала в семьях своих подопечных.
Следующим летом (это уже 1941г) на дачу мы выехать не успели, т.к. у отца отпуск начинался в июле. Но после начала войны вопрос о даче уже не стоял, а встал вопрос об эвакуации из Москвы мамы с тремя детьми (старшей Соне почти 16 лет, она только что перешла в девятый класс, младшей Оле – 2 года, и мне четыре с половиной). Наш отец должен был остаться в Москве, и о его судьбе я расскажу в заключительной части моих воспоминаний.
Запомнил, что до нашей эвакуации жители дома насыпали в мешки песок, и я своим совочком наполнял маленький мешочек. Мама, как всегда, хвалила меня. Как мы ехали поездом в звакуацию – не помню. Из писем отца узнал, что ехали в товарном вагоне. Помню только, что выгружались вечером в темноте на станции Чаадаевка – примерно в 90км за Пензой – и нас разместили на подводы. Ехать от станции до деревни Кардаво около 50км, но я ничего не помню, видимо заснул. Деревня Кардаво состояла из одной улицы, она располагалась на правом высоком берегу небольшой речушки. На краю деревни нам выделили пустовавший дом с участком. Куда делись его хозяева, я до сих пор не знаю. Когда на следующий день мама разрешила мне пойти погулять, я увидел мальчика чуть старше меня, который лепил из глины небольшие шарики, насаживал их на кончик прутика, отгибал прутик к себе и отпускал (нижнюю часть прутика он держал в левой руке). Глиняный шарик срывался с прутика и летел достаточно далеко вперед. Мне тоже захотелось пострелять глиняными шариками и я спросил его: где ты взял глину? Он ответил – в пинзе’. Поскольку ехать в Пензу за куском глины мне показалось глупым, я отошел от него. Рядом с нашим домом жила Шура Флемина с маленьким сыном Витей, ее муж уже был призван на фронт. Запомнил проводы мужчин в армию – из деревни одномоментно забрали всех мужиков, до сих пор помню плач провожающих.
Нам дали несколько мешков картошки и каждый день на ферме наливали литр молока, а в сельпо отрезали полкило черного хлеба. Так и прожили зиму на картошке и небольшом количестве молока. Иногда мама меняла вещи отца на продукты. Да, в августе 1941г к нам на два дня приехал отец. Он выписал командировку в пединститут города Иваново и сделав крюк, заехал к нам. Весной 1942г печеный хлеб перестали выдавать, а выдали 25кг ржи. Моей бедной маме пришлось нести на своих плечах этот мешок до Городищ, чтобы там смолоть зерно на мельнице. Все лето мама и Соня ходили на колхозные работы, а мы с Олей оставались одни. Один раз нам стало совсем грустно, я перевел сестру по мокрым камешкам через речку и мы пошли вдоль ее левого берега. Скоро, (а может быть и не очень) дошли до большого луга, где женщины ворошили сено. Ругала ли меня мама или нет – не помню, но зато помню, что нас покормили горячей и жидкой пшенной кашей с картошкой и крохотными кусочками сала и лука. В сентябре ребята постарше жгли костры над речкой и пекли картошку. Нам с Олей тоже перепадало это удовольствие.
В августе 1942г встал новый вопрос. Соне исполнилось 17 лет, Но в документах Райисполкома ее год рождения ошибочно записали не 1925, а 1926. Так что по официальным документам она как достигшая шестнадцатилетнего возраста подлежала мобилизации на трудовой фронт. Маме предложили на выбор: или Соня одна едет на торфоразработки, а она с младшими детьми остается в деревне, или всей семьей переезжает под г. Молотов (ныне город Пермь). Там мама с Соней будут работать на оборонном заводе, а мы с Олей пойдем в круглосуточный детский сад. Мама выбрала второй вариант. Как мы ехали, не помню. Помню только надежды мамы на сытную жизнь. Она приговаривала – “Урал богатый!”. Но ее надеждам не суждено было сбыться.
Разместили нас в поселке Январском (ныне это город Закамск) на правом берегу Камы ниже Молотова. Сначала поселили на втором этаже стандартного двухэтажного дома, где нам выделили комнату с огромным количеством клопов. Запомнил, что все время до снега шли холодные дожди, а в детском саду было голодно. Запомнил, что в детском саду умывальники были наливные с сосками, а уборные были выгребные. Так мы прожили до весны 1943г, после чего нас переселили в барак, в отдельную комнату площадью около 10 квадратных метров. Там было два топчана и маленькая кирпичная печурка.
Мама с Соней работали на заводе боеприпасов им. Ф.Э. Дзержинского. Мама вставляла капсюли в корпуса мин, а Соня измеряла дальномером расстояния, которые пролетали отстреливаемые при контроле мины. При входе на завод всех обыскивали, чтобы не проносили спички и табак. При обыске, бывало, охранники ловко и незаметно вытаскивали из карманов небольшой допинг – картофелину или луковку. Ни хлебных, ни продовольственных карточек рабочим не полагалось, т.к. их один раз кормили скудным обедом на заводе.
Смена на заводе длилась 12 часов (попеременно дневная и ночная, в пересменку работали сутки), затем поездом в теплушке до своего жилого поселка. Утром в 6 часов – подъем, и снова на станцию. Мы с Олей практически безвылазно жили в детском саду – мама могла брать нас на несколько часов только раз в месяц, когда ей давали выходной помыть детей в поселковой бане. А тем женщинам, у которых не было дошколят, выходных не давали.
Весной 1943г мама получила извещение, что ее муж пропал без вести. Это окончательно подкосило мамины силы. Считаю, что она выжила только из-за обещания мужу сохранить детей.
Когда мама раз в месяц забирала нас помыться, ей было очень трудно после бани покормить нас с Олей. Обычно она покупала на маленьком рыночке стакан ржаной муки за 100 рублей, и размешивала муку в кипятке. Получалась серая кашица, которую мы с сестрой уплетали за обе щеки. Для этого надо было топить печурку, так что надо было еще потратиться на вязанку дров. Ближе к вечеру по бараку ходили узбеки из стройбата, предлагая вязанку дров, стянутую солдатским ремнем. За эти дрова они просили кусок хлеба или 10 рублей. Денег хронически не хватало. Из крохотной маминой зарплаты 400 рублей надо было платить за детский сад, за комнату, за столовую на работе, и практически ничего не оставалось. Обувь и пальтишки для детей выделялись профкомом, но это было только один раз.
Насколько я помню, жили мы в детском саду всегда впроголодь. Полуголодное существование я сразу почувствовал, как только нас с Олей определили холодной и мокрой осенью 1942г в круглосуточный детский сад. Ко мне сразу подошел более сильный мальчик и сказал – если я буду отдавать ему каждый день кусочек хлеба, он будет за меня заступаться. На эту сделку я не пошел, а сходил к сестре в ее группу и предложил ей свою защиту за кусок хлеба. Через какое-то время я рассказал об этом маме, и получил хороший урок – защищать Олю я должен безо всяких условий, просто потому что она моя младшая сестра. Каждый день осенью и зимой нас до обеда занимали музыкальными занятиями – т.е. хоровым пением под пианино военно-патриотических песен.
На все праздники готовили парады-представления. Помню, я держал в поднятой руке игрушечный самолет и декламировал: “Взгляните-ка на малого, похожего на Чкалова! А может быть на Громова, всем уже знакомого! Сейчас машину он ведет по гладкому паркету, а завтра, может, полетит на дальнюю планету!” После этих слов я должен был пройти через музыкальный зал и присоединиться к остальным участникам парада. После сбора всех выступивших со стихами участников, парад под музыку несколько раз обходил границы зала с военно-патриотическими песнями. Остальные дети, не занятые в параде, сидели по стенам зала и подпевали. Летом до обеда гуляли во дворе детского сада. Иногда строем парами водили в лес, благо он был вокруг, или купаться на Каму. Один раз я зашел в воду чуть глубже линии носа и понял, что сейчас утону. Плавать еще не умел (научился только через три года), поэтому стал подпрыгивать в воде вверх и одновременно подгребать руками к берегу. Слава богу, обошлось.
Спали мы в детском саду на т.н. раскладушках. Основой этих раскладушек служил складывающийся каркас из деревянных реек, на котором сверху был прикреплен кусок брезента. Ну что-то наподобие современных складных табуреточек на алюминиевых трубках, только длиннее и выше. Некоторые дети мочились во сне, тогда “сухие” дразнили их обидными частушками. В саду все дети были одеты по моде того времени. Маечка и трусики, длинные х/б чулки, прикрепленные резинками к лифчику. Сверху лифчика девочки надевали платьице, а мальчики – рубашку и короткие штанишки на бретельках. На ногах все носили ботиночки. На прогулки на ботиночки надевали калоши или ботики, а также пальтишко и шапку. Ни рейтуз, ни шубенок ни у кого не было, поэтому зимой нас практически не выпускали на улицу. И мальчики, и девочки были подстрижены наголо – так пытались бороться со вшами.
Осенью 1943г нормы снабжения снизили. Норма хлеба на детей была снижена до 250г, и к каждой еде (завтрак, обед и ужин), которая сама стала намного скуднее, нам давали совсем крохотный кусочек хлеба. Участились случаи гибели рабочих, евших на работе какую-то ядовитую вязкую жидкость, называвшуюся среди населения “глицерином”. Некоторое количество этой отравы попадало и в детский сад. На вкус эта вязкая жидкость напоминала мед, поэтому голодному человеку было практически невозможно отказаться от нее. Мама знала об этом и заклинала меня не брать отраву в рот.
Тяжелая работа и ухудшение питания, а также известие о том, что ее муж пропал без вести, подорвали здоровье мамы. За потерю отца нам с Олей оформили пенсии по 165 рублей в месяц, что соответствовало стоимости полутора стаканов муки. Но эта пенсия практически не облегчила жизни семьи. Мама уже не надеялась на свои силы, чтобы спасти своих младших детей. У нее была старшая сестра Вера Михайловна Боброва и старший брат Владимир Михайлович Огиевский. Вера Михайловна жила в Москве со вторым мужем Сергеем Алексеевичем и сыном от первого брака Борисом (первый ее муж Борис Николаевич Неандер умер в 1930г от туберкулеза). Сама она работала нормировщицей на стройке, муж возглавлял отдел в проектно-строительном бюро, а сын учился в МАИ.
Владимир Михайлович с женой Натальей Кирилловной и двумя дочками-школьницами (Людмилой и Ниной), жили в Магнитогорске. Владимир Михайлович, доктор технических наук, возглавлял кафедру в Горно-Металлургическом институте. Для спасения детей мама попросила сестру взять меня к себе на какое-то время. То же самое она попросила брата, чтобы он приютил в своей семье Олю, которой уже было четыре года. После долгих колебаний Вера Михайловна, несмотря на плохие жилищные условия, согласилась приютить меня в своей семье. Что касается Владимира Михайловича, то он отказал маме в ее просьбе относительно Оли. Вместо этого он прислал маме 300 рублей, что соответствовало трем стаканам муки.
Наступил один из теплых дней середины июля 1944г. В этот день я после обеда уезжал в Москву. Утром, когда мы еще спали, мама занесла в сад котомку с моим тряпьем. Уезжал я не сам по себе, а под присмотром музыкального работника сада, отзываемую на учебу. После обеда я сказал своему приятелю, что через два часа уезжаю в Москву, на что он стал громко надо мной смеяться, и даже пожаловался воспитательнице на мою глупость. На это воспитательница подтвердила мои слова и сказала, что вся старшая группа пойдет меня провожать до станции. Так и вышло. Когда я залез в теплушку рабочего поезда, вся старшая группа детского сада помахала мне на прощание.
И вот через три дня я в Москве, на Соколе, у тети Веры, дяди Сережи и двоюродного брата Бориса. Тетя Вера вымыла меня в кухне в корыте, накормила и уложила спать на сундучок с покатой крышкой. Т.к. до 1 сентября было еще полтора месяца, Борис приспособил меня к заготовке дров для кухонной плиты. Я должен был держаться за ручку двуручной пилы, чтобы она не прыгала, когда Борис водил ее за другую ручку взад-вперед. А когда пилка закончилась, и он стал колоть напиленные чурбаки, я должен был укладывать в сарай наколотые поленья. Эта работа мне очень понравилась.
Жила тетя Вера в это время на временных правах во временно свободной квартире в т.н. стандартном двухэтажном доме, который стоял на задах пищевого института рядом с окружной ж/д. В доме были центральное отопление, водопровод и канализация. Горячей воды, ванны и газа не было. Потребление электроэнергии в войну было строго лимитировано, электроплитки были запрещены, керосина давали мало. Поэтому для приготовления ужина каждый вечер на кухне растапливали плиту – вот для этого и были нужны дрова. В трехкомнатной квартире на первом этаже тетя Вера занимала одну комнату, во второй жили шесть девушек-телеграфисток военного узла связи, а третья с вещами настоящих хозяев квартиры была опечатана.
Надо сказать, что тетя Вера и дядя Сережа очень долго, практически до 1950г не имели своего жилья, а комната на Соколе была выделена им только временно, до возвращения из эвакуации настоящих хозяев квартиры.
Чтобы спустить воду в унитазе, надо было дернуть за цепочку бачка, прикрепленного под потолком туалета. Стоя на полу, я до этой цепочки не доставал, и чтобы спустить воду я вставал ногами на деревянное сиденье. Как-то дядя Сережа спросил меня, как я спускаю воду. Я ему честно рассказал, и вышел довольно крупный скандал. Как же так, ему, оказывается, приходится садиться без брюк на грязное сиденье унитаза! После этого в цепочке привязали кусок веревки.
Школа, в которую меня записал Борис, цела до сих пор. Она стоит на теперешней улице Народного Ополчения у моста через окружную ж/д. Тогда же это был просто узкий проезд, мощеный булыжником. Для букваря и тетрадок тетя Вера сшила мне сумку с лямкой через плечо. Я радовался этой сумке, но первого сентября меня постигло разочарование. Большинство учеников пришли с фирменными сумками от противогазов. Первое время мне не давали ключа от квартиры, и после школы я со своей тряпичной сумкой с букварем бегал с дворовыми ребятами. Самым любимым занятием в сентябре была перекопка уже убранных огородов, после чего разводили костер из сухой ботвы и щепок и пекли найденную картошку. Ближе к ноябрю стало мокро и холодно и мне повесили на шею ключ от квартиры с наставлением никого в нее не пускать.
Поскольку я с пяти лет хорошо читал и писал (правда – по-печатному), учиться мне было скучно. Скучал, видимо, не я один. Однажды кто-то принес в класс использованные презервативы и раздал их на перемене ребятам. Все стали их надувать и завязывать ниткой, которую выдрали из тряпки для доски. Потом стали играть ими в футбол. Какая гадость – эти слова молоденькой учительницы я помню до сих пор. В школе нас слегка подкармливали – каждый день давали по крохотной булочке не более 50г весом. Если ты болел и приносил справку из поликлиники с треугольной печатью, ты получал сразу все недополученные за время болезни булочки. Но и тут я “отличился”. После воспаления легких я принес домой около 40 булочек и почти все их съел до прихода тети Веры.
9 мая 1945г тетя Вера взяла меня в гости к своей и маминой подруге Нине Михайловне Кузанянц, которая жила на Балчуге около Чугунного моста через Водоотводной канал. Нина Михайловна была интересна мне тем, что иллюстрировала детские книжки про животных. Когда наступил вечер, мы все пошли на Большой Москворецкий мост, движение транспорта по которому было уже перекрыто. Весь мост заполняла ликующая толпа москвичей, которая с восторгом встретила Салют Победы.
На лето 1945г меня отправили в пионерский лагерь Института иностранных языков. Лагерь располагался в 7 км от станции Новоиерусалимская Рижского направления, справа от ж/д, если встать спиной к Москве, где-то между деревнями Ефиманово и Михайловка. Сначала мы ехали пригородным поездом в последнем вагоне, в который вожатые не пускали других пассажиров. На Новоиерусалимской мы вышли со своими вещами (у меня был мешок с лямками), сложили вещи на подводу, построились и пошли пешком. Монастырский комплекс, мимо которого мы прошли, был в руинах, на кучах битого кирпича стояли таблички “осторожно мины”, деревни по нашему маршруту были безлюдные, без домов, стояли только печные трубы среди зарослей крапивы.
Лагерь стоял на большой лесной поляне примерно в двух километрах от какой-то деревни. Рядом протекала не то речушка, не то ручеек. А в километре от лагеря, ближе к станции, в лесу было торфяное озерцо, в котором нам запрещалось купаться. Тем не менее, именно туда меня влекло больше всего, там был плот и мостки, и именно там позднее, после третьего класса, я самостоятельно научился плавать, естественно сначала по-собачьи. В лагере мне все (или почти все – кроме коллективного сбора ягод на кисель) мне нравилось, и я ездил в лагеря девять раз, последний раз после девятого класса, всегда на три смены. Путевки в лагерь всегда бесплатно давал профком института иностранных языков.
Когда в конце лета 1945г я вернулся в Москву, тетю Веру и ее семью из дома на Соколе уже выселили, они переехали в Армянский переулок к какой-то дальней родственнице дяди Сережи. А самое главное – приехала моя мама с Олей, и Институт иностранных языков поселил их полуподвальной комнате служебного домика при большом студенческом общежитии в Петроверигском переулке. Маму устроили на какую-то рабочую должность при этом общежитии, и у нашей семьи начался новый этап жизни, правда без Сони, поскольку с оформлением ей вызова в Москву возникли какие-то трудности. Соня продолжала жить и работать в Молотовской области.
Для оформления прописки в полуподвальной комнате нам пришлось пройти т.н. санпропускник. Это была обычная баня, в которой кроме мытья приехавших в Москву людей производилась прожарка всей их одежды, чтобы избавиться от вшей. Но окончательно избавиться от вшей нам удалось гораздо позднее. Со справками из санпропускника и института мама пошла в милицию, но там ей в прописке отказали, не объясняя причину. Пришлось ей записаться на прием к более высокому начальству, и, о счастье – прописка разрешена. Конечно, об этой ситуации я узнал в более старшем возрасте.
Как то мама дала мне 9 рублей и послала в овощную лавку купить картошки, морковки и свеклы, но забыла сказать, сколько купить каждого товара. Лавка была какая-то специфическая, овощи в ней “отпускались” без карточек, только за деньги. Очередь была огромная, я просидел там ровно шесть часов, решая одновременно сложную арифметическую задачу. И картошка, и морковка, и свекла стоят одинаково, по 1р50коп за килограмм. У меня на руках 9 рублей, которые надо полностью истратить. Так сколько мне купить каждого овоща? После долгих раздумий я принял решение – куплю всех по два кило. Весь вес покупки составил 6 кило, как я дотащил этот груз домой, до сих пор удивляюсь. Дома мама удивилась, почему я купил так мало картошки.
Как рассказала мама, после моего отъезда из Молотовской области в Москву, положение с питанием у них еще раз ухудшилось, и они с Олей заболели дистрофией. После этого маму освободили от тяжелой и опасной работы в цеху (во время обморока можно уронить капсюли на пол и прогремит взрыв, от которого может сдетонировать готовая продукция). Маму перевели в заводские ясли котломойкой. Там ей стало немного легче и сытнее, т.к. все подгоревшие на стенках бачков остатки каши, на которые уже не претендовали повара, были её. Так она постепенно поправилась и сама, и подкормила Олю (благо и детский сад, и ясли были в одном доме). А Соня не заболела, т.к. она работала на отстреле мин, где обед был немного сытнее.
Поскольку Армянский и Петроверигский переулки выходят близко друг от друга на улицу Маросейка (на расстоянии около 100м), мы с мамой и Олей часто ходили пешком в гости к Бобровым, где они старались нас подкормить. Как-то раз мама дала мне трехлитровый бидончик и послала меня в Армянский переулок, а тетя Вера налила мне в него до краев фасолевого супа. Недалеко от Петроверигского переулка в Хомутовском тупике проживала сестра отца – Татьяна Федоровна Давыдова (для меня –тетя Таня) с сыном Сашей 1932гр. Мы тоже иногда ходили к ним в гости. Тетя Таня работала машинисткой в ЭПРОНе (Экспедиция Подводных Работ Особого Назначения) и жила в небольшом двухэтажном домике, расположенном между ж/д веткой, соединяющей платформу Каланчевская с Курским вокзалом, и новым довоенной постройки домом №13 по улице Садовая-Черногрязская. Этот потрясший мое воображение длинный дом занимал все пространство между бывшей улицей Карла Маркса (ныне – Старая Басманная) и Хомутовским тупиком. Как я уже говорил, тетя Таня с сыном занимали в своем маленьком доме дореволюционной постройки одну проходную комнату, в смежной с которой жили две скромные старушки. В конце 40-х годов старушки умерли, и тетя Таня с сыном заняли обе комнаты до конца 60-х, пока их клоповник не сломали. Конечно, ей предоставили комнату в новостройке (сын к тому времени женился и ушел к жене), но это уже другая история.
Во второй класс я пошел уже в новую школу, расположенную скорее всего в Колпачном переулке. Что я там запомнил – какие мы плохие и какие хорошие ученики соседней школы №110, на которых нам надо изо всех сил равняться. Но проучился я в Колпачном переулке недолго, до середины ноября. Дело в том, что дом, в полуподвале которого маме дали комнату, стоял на наклонном участке, спускавшемся к Большому Спасоглинищевскому переулку. Ноябрьские дождевые потоки стали заливать нашу комнату через заглубленное в землю окно. Руководство Института решило переселить нас в основной корпус общежития и выделило там отдельную комнату площадью около 12 метров. Все удобства и кухня были общими на весь коридор.
Но на наше счастье, одна преподавательница Института попросила маму дать согласие на обмен этой еще виртуальной для нас комнаты в общежитии на ее комнату площадью 18 метров в доме №17 по Новоселенской улице. Это был двухэтажный купеческий особняк, принадлежавший до революции купцу Илье Воронцову. В доме жило теперь 10 семей, был один туалет и большая общая кухня с черным ходом на двор. Парадный вход в этот дом в то время был давно и капитально забит, и пространство под парадной лестницей использовалось жильцами под кладовки. Дом после революции был уплотнен, но каждому из трех купеческих сыновей (один из них – приемный, с врожденным сифилисом, подброшенный грудным на крыльцо в церковный праздник) было оставлено по комнате. Одна комната была разделена фанерной перегородкой пополам. Большую половину комнаты за фанерной перегородкой занимала семья бывшей служанки купца. Остальные комнаты занимали посторонние купцу семьи, вселенные в порядке уплотнения.
Преподавательница Института была до войны замужем за одним из сыновей купца, но еще до войны он развелся с ней и завел новую семью. Комнату площадью 18 метров сын купца оставил своей первой жене, а сам с новой женой и маленьким сыном жил в отгороженном от смежной комнаты закутке размером 2×2,5 метра. Чтобы у него длина закутка была 2,5 метра а не 2, ширина двери в комнату первой жены была заужена до 40 см. Но, видимо, жизнь в такой близости с семейным счастьем ушедшего от неё мужа не доставляла никакой радости нашей преподавательнице. К тому же у неё тоже после войны появился свой новый муж, тоже преподаватель Института, живший в отдельной комнате общежития. Поэтому преподаватели решили строить свое счастье в двух смежных комнатах общежития, между которыми им было разрешено прорубить проход.
Так мы в конце 1945г переехали на Новоселенскую улицу, перекопанную глубокой канавой и заваленной на всю свою ширину скользкой глиной. Как было нам сказано, по улице проходил участок магистрального газопровода природного газа “Саратов-Москва”. Несмотря на близость газопровода, газ в наш дом пришел только в 1951г. С другой стороны, надо благодарить бога, что мы не пострадали, как три дома на нашей новой улице, от утечки газа из этого газопровода в декабре 1948г. Газ высокого давления после разгерметизации газопровода стал просачиваться в подвалы трех двухэтажных домишек, стоявших на пересечении Новоселенской и Марксистской улиц. Поскольку никто из жителей этих домов еще не знал запаха газа, жильцы не подняли тревогу и все три дома, стоявшие по соседству друг с другом, сгорели как три факела в новогоднюю ночь. Как я уже говорил, в доме №17 по Новоселенской улице проживало 10 семей, в доме было печное отопление. Мебели у нас не было никакой, и на первых порах мы спали на полу. Но постепенно мама обзавелась кое-какой мебелью, которые из жалости к нам дарили ее родные и знакомые. Кое-что дал Институт.
В конце 1945г на Новоселенской улице появилась и Соня, зачисленная не без помощи коллег отца на подготовительный факультет Военного Института иностранных языков. Т.к. этот институт был военным, Соню одели в военную форму, которая ей очень шла. Летом она носила форменное зеленое платье с курсантскими погонами, подпоясанное широким ремнем с портупеей. На голове должен был синий берет со звездой. Зимой на платье надевалась шинель, тоже с погонами, которую нужно было подпоясать снятым с платья ремнем и портупеей. На голове должна была надета зимняя офицерская шапка со звездой. На ногах и зимой и летом полагались сапоги, которые я каждый вечер с удовольствием начищал ваксой. Кроме сапог, нужно было начищать все латунные пуговицы на платье и на шинели. Пуговицы начищали влажным зубным порошком. К платью каждый вечер нужно было пришивать чистый подворотничок. Все это было достаточно серьезно, т.к. за неопрятный внешний вид ее могли посадить на гауптвахту, попросту “губу”.
На первом курсе ей пришлось изучать в т.ч. Уставы гарнизонной и караульной службы. Я тоже штудировал эти Уставы. Больше всего мне запомнилось, что заключенным на гауптвахту под строгий арест на ужин полагается только кусок хлеба и кружка кипятку. Когда через тридцать лет мои собственные сыновья переставали слушаться, я кормил их запомнившимся мне на всю жизнь арестантским ужином.
Соня окончила свой Военный Институт летом 1951г, получила офицерское звание “лейтенант”, и после отпуска была направлена для прохождения службы в Группу Советских войск в Германии. В 1953г у нее в Веймаре (Германия) родилась дочка Татьяна, и Соне пришлось распрощаться с военной службой. Вместе с дочкой она возвратилась в Москву, на Новоселенскую улицу дом №17. В Бресте на пересадке у Сони украли детскую коляску, и носить ребенка, чтобы девочка поспала на улице, нужно было на руках. В том числе и на моих. После окончания декретного отпуска Соня устроилась переводчицей в ГИПРОМЕЗ (Государственный институт по проектированию металлургических заводов), расположенный на Таганской площади, недалеко от Новоселенской улицы.
Летом 1946г в пионерский лагерь Иняза мы выехали уже вдвоем с Олей, которую зачислили в детсадовский отряд. Год из-за засухи был очень тяжелым, все опять голодали. Для того, чтобы обеспечить нормальное питание детей в лагере, родители, кроме продовольственных карточек ребенка, должны были отрезать от своих хлебных карточек по 200г в день. Так что нашей бедной маме, чтобы отправить обоих детей в лагерь, пришлось от своей рабочей хлебной карточки на 550г хлеба в день отрезать сразу 400г и остаться со 150-ю граммами хлеба в день. Соня не могла помочь ей в этом вопросе, поскольку ее курс посылался в летние военные лагеря на два месяца (июнь и июль), и поэтому она должна была сдать в деканат всю свою хлебную и всю продовольственную карточки за эти месяцы.
Так что маме опять пришлось голодать. Оле в лагере не понравилось, и она не захотела остаться на вторую смену. В день ее отъезда после окончания первой смены я принял хозяйственное решение. После завтрака на столах осталась масса недоеденного хлеба, я взял заранее запасенную наволочку и полностью набил ее кусками, кладя туда даже бутерброды с маслом. Конечно, все это придумал не я. Я просто часто наблюдал, как воспитательница детсадовского отряда собирает недоеденный хлеб и говорит подруге, что сушит его на зиму. Наволочку с хлебом Оля передала маме на Рижском (тогда еще Ржевском) вокзале, мама высушила все куски, которые помогли им прожить целый месяц. В тот год поляна около лагеря была частично распахана под огороды сотрудников Института. Вместе с мамой я участвовал в сборе урожая с наших грядок. Получилось два мешка, которые тоже помогли нам выжить до Нового года.
После переезда на Новоселенскую улицу мне опять пришлось менять школу. Теперь это стала школа №622 в начале Марксистской улицы, которую я успешно закончил летом 1954г. Мама после переезда некоторое время еще проработала в общежитии Института, а затем перешла поближе к дому в типографию газеты “Московская правда”, расположенную на улице Крутицкий Вал около Крестьянской заставы. Что касается Оли, то ее устроили в детский сад, который располагался тоже на Новоселенской улице. Моей обязанностью стало забирать ее вечером. После окончания школы я поступил в Московский Физико-технический институт и переехал на 4,5 года в общежитие. А в конце 1960-го года я выписался с Новоселенской улицы в связи с переездом к моей жене. На Новоселенской улице наша семья прожила до 1972г, когда дом №17 и вся улица пошли под снос.