Три месяца пролетели как один долгий, бесконечный день в забое. Андрей стоял перед знакомой дверью, прислушиваясь к звукам в квартире. Его руки, огрубевшие от работы, слегка подрагивали — не от усталости, а от непонятного предчувствия. В подъезде пахло свежей краской и чем-то ещё, неуловимо домашним.
"Господи, только бы она была дома," — подумал он, нащупывая в кармане связку ключей.
Звонок прозвучал неожиданно громко в вечерней тишине. За дверью послышались торопливые шаги, затем замешательство, звук упавшего предмета.
— Кто там? — голос Марины звучал напряжённо.
— Это я, — он прокашлялся, чувствуя, как першит в горле. — Вернулся вот...
Пауза. Щелчок замка. Ещё один.
— Раньше времени, — она открыла дверь, не снимая цепочку. — Ты должен был через неделю...
— Договорился с напарником, поменялись сменами, — Андрей попытался поймать её взгляд через узкую щель. — Марин, может впустишь?
Она помедлила, словно решаясь, потом закрыла дверь. Звук снимаемой цепочки показался ему бесконечным. Когда дверь наконец открылась полностью, он едва узнал жену — она похудела, осунулась, но в глазах появился какой-то новый, незнакомый свет. Или страх?
— Проходи, — она отступила в сторону, машинально поправляя волосы. — Я чай как раз заварила.
На кухонном столе дымилась чашка — новая, без трещины. Старая, треснутая, стояла на дальней полке серванта, как напоминание о том дне.
— Ты... изменилась, — произнёс Андрей, неловко топчась у порога кухни.
— Три месяца прошло, — она нервно одёрнула просторный свитер. — Всё меняется.
— Даже кружки, — он кивнул на новую чашку.
— Андрей, — она вдруг схватилась за спинку стула, костяшки пальцев побелели. — Я должна тебе кое-что сказать.
— Что-то случилось? — он шагнул ближе, но она отступила.
— Не перебивай, пожалуйста, — её пальцы начали автоматически комкать кухонное полотенце. — Мне нужно сказать всё сразу, пока...
— Пока что? — в горле пересохло. — Марин, ты меня пугаешь.
— Пока я не передумала, — она глубоко вдохнула, словно перед прыжком в холодную воду.
Андрей молча прошёл на кухню. Сел на своё привычное место, машинально отметив, что фотография их свадьбы вернулась на сервант. Их улыбающиеся лица на снимке казались сейчас насмешкой.
— Я... — Марина запнулась, прижала руку к губам.
— Что случилось? — он попытался поймать её взгляд. — Марин, говори уже.
— Я беременна, — слова упали как камни в тишину комнаты.
Чайная ложка выскользнула из его пальцев, звякнула о блюдце. Этот звук прозвучал неестественно громко, заставив их обоих вздрогнуть.
— Сколько? — его голос охрип.
— Четвёртый месяц, — она произнесла это почти шёпотом, комкая салфетку в дрожащих руках.
Андрей смотрел на её пальцы — тонкие, нервные, с обкусанными ногтями. На прядь волос, выбившуюся из наспех собранного пучка. На бледные губы, искусанные от волнения. Его взгляд цеплялся за эти детали, словно пытаясь отсрочить главный вопрос.
Часы на стене — те самые, свадебный подарок — мерно отсчитывали секунды. Каждый удар отдавался в висках, словно удар отбойного молотка в забое.
— Четвёртый месяц, — медленно повторил он, чувствуя, как внутри что-то сжимается, словно старый трос под нагрузкой. — Значит, когда я уезжал...
— Я не знала тогда, — она покачала головой. — Узнала через две недели после твоего отъезда.
— Его? — спросил он, удивляясь спокойствию собственного голоса.
Марина вздрогнула, словно от пощёчины. По её щеке скатилась слеза, оставив влажный след на бледной коже.
— Да, — прошептала она, не поднимая глаз.
Андрей встал, подошёл к окну. В стекле отражалась кухня — такая знакомая и такая чужая одновременно.
— Он знает? — спросил он, глядя на своё отражение.
— Нет, — её голос дрожал. — Он... он уехал. Сразу после того разговора с тобой.
— Сбежал, значит, — Андрей криво усмехнулся. — Как крыса с тонущего корабля.
— Его мать отправила в другой город, — Марина словно пыталась оправдаться. — Устроила на работу через знакомых.
— Надо же, — он повернулся к ней. — Значит, работать он всё-таки может. Когда мамочка пинка даст.
— Андрей, пожалуйста... — она подняла на него полные слёз глаза.
— Что "пожалуйста"? — его голос стал жёстче. — Что ты хочешь от меня услышать? Что всё хорошо? Что я в восторге от того, что мой сосед-бездельник не только трахал мою жену, но ещё и ребёнка ей заделал?
Андрей медленно встал, чувствуя, как немеют ноги. Подошёл к окну, прислонился лбом к холодному стеклу. Детская площадка во дворе была усыпана жёлтыми листьями, словно золотыми монетами. На качелях играли дети, их беззаботный смех доносился даже сквозь закрытые окна. Мальчик лет пяти, в синей куртке, так похожей на ту, что была у него в детстве, съезжал с горки, а его мать стояла рядом, протягивая руки.
— Ты ведь уйдёшь теперь? — голос Марины дрожал. — Я пойму, если...
— Помолчи, — оборвал он её. Слова застревали в горле, как угольная пыль после смены. — Дай подумать.
— О чём тут думать? — она горько усмехнулась. — Я всё разрушила. Нашу семью, наше...
— Знаешь, — начал он, всё ещё глядя во двор, где мать подхватила упавшего мальчика, — когда я первый раз спустился в шахту, старший смены мне сказал одну вещь. У нас есть правило: никогда не бросать напарника. — Он сделал паузу, собираясь с мыслями. — Даже если он облажался. Даже если по его вине завалило штрек. Потому что там, в темноте, мы все друг другу как семья.
— Причём здесь это? — она всхлипнула. — Это другое...
— Нет, — он резко развернулся, — это то же самое. Ты знаешь, сколько раз я видел, как люди умирали из-за чужих ошибок? Как вытаскивал напарников из завалов? Как молился, чтобы успеть до того, как кончится воздух?
— Андрей...
Он подошёл к ней, впервые за весь разговор глядя прямо в глаза: — Ты моя семья. И ребёнок будет нашим. Не потому, что я такой благородный. А потому что иначе я не умею.
— Но это не твой ребёнок! — она почти закричала. — Ты не обязан...
— Я не святой, — перебил он её, стискивая кулаки. — И да, мне больно. И злюсь я так, что в глазах темнеет. И будет непросто, я знаю. — Он перевёл дыхание. — Но я двенадцать лет каждый день спускаюсь в забой, где страшно до усрачки. Где каждая смена может стать последней. И ничего, справляюсь. Справимся и с этим.
— Как ты можешь... — Марина всхлипнула и прижала руки к животу, словно защищая его. — После всего, что я сделала...
— Потому что я тебя знаю, — его голос стал мягче. — Знаю, какая ты на самом деле. И знаю, что ты сама себя сейчас ненавидишь больше, чем я когда-либо смог бы.
— Прости меня, — она задрожала всем телом. — Я не заслуживаю тебя, не заслуживаю такого...
— Тихо, — он шагнул к ней и впервые за долгое время обнял, чувствуя, как она дрожит. От неё пахло домом — тем самым запахом, по которому он скучал в шахте. — Не говори глупостей. Заслуживаешь. Все заслуживают второго шанса.
— Я думала... — её голос срывался, — думала, ты возненавидишь меня. Я сама себя ненавижу.
— Ненависть — тяжёлая ноша, — он осторожно гладил её по спине. — В шахте я научился одному: или ты отпускаешь обиду, или она тебя похоронит.
За окном лаяла соседская собака — уже не надрывно, а как-то по-домашнему, словно приветствуя кого-то знакомого. В квартире сверху было непривычно тихо, только слышно было, как играет детская музыка у соседей справа. Какая-то колыбельная, простая и нежная.
— Я боюсь, — прошептала Марина. — Боюсь, что не справлюсь. Что ты пожалеешь...
— Послушай, — он мягко отстранился, взял её лицо в ладони. — У меня есть одно условие. Даже два. — Она напряглась, но он продолжил: — Первое: больше никаких секретов. Никакой лжи, даже во благо. Правда, какой бы горькой она ни была, лучше любой красивой сказки.
Она кивнула, глотая слёзы: — А второе?
— Я перевожусь на работу поближе к дому, — он говорил твёрдо, словно уже всё решил. — Да, зарплата будет меньше. Да, придётся затянуть пояса. Но я хочу видеть, как растёт мой ребёнок. — Он сделал ударение на слове "мой", и Марина всхлипнула. — Не хочу быть призраком, который появляется раз в три месяца. Хочу быть отцом. Настоящим.
— Но ведь это... это не справедливо по отношению к тебе, — она уткнулась ему в грудь. — Ты не должен...
— Я сам решаю, что я должен, — он снова обнял её. — И я выбираю быть рядом. Быть семьёй.
В этот момент часы пробили шесть вечера, и их бой прозвучал как-то по-особенному торжественно, словно возвещая начало чего-то нового. Каждый удар отдавался в сердце, вытесняя остатки горечи и обиды.
— А ещё, — добавил он тихо, зарываясь носом в её волосы, — надо будет детскую комнату делать. Обои в цветочек там уже не пойдут. Может, что-нибудь космическое? Или морское?
— Ты правда этого хочешь? — она подняла на него заплаканные глаза. — Правда готов...?
— Я хочу быть счастливым, — он вытер большим пальцем слезу с её щеки. — И хочу, чтобы ты была счастлива. А остальное приложится.
Она впервые за весь вечер улыбнулась — слабо, неуверенно, но искренне.
Вечерние тени снова заползали в их квартиру, но теперь они казались не угрожающими, а уютными, домашними. В них больше не таились призраки прошлого, только обещание будущего — сложного, непростого, но их общего будущего. Их нового начала.
Продолжить чтение 👇👇👇👇👇
Дорогой читатель!
Я молодой начинающий писатель, мне будет интересно узнать Ваше мнение и Ваше впечатление о рассказе.
Благодарю!