Тот день стал для Ларисы, Аркашиной сожительницы, испытанием. Шоком!
- Шок — это по-нашему, – пронёсся в Лариной, ударенной обухом, голове навязчивый рекламный слоган из телевизора.
Лариса опустилась в кресло. Сама себе приказала: «Так, давай-ка мы разберёмся с тобой по порядку. Не торопись… Шаг за шагом… Шаг за шагом».
То утро прошло как обычно.
Лара работала во вторую смену, поэтому спокойно сварила Черепахину кашу, накормила его и отправила на работу. Потом Лариса принялась за хозяйство. Черепахин посетовал, что у его шоколадного бархатного пиджака рукава затёрлись.
«Ты сама не стирай! – забеспокоился об одёжке Черепахин, – испортишь. В прачечную отнеси».
Лара послушалась. Вынула из шкафа пиджак, вывернула карманы. В одном из них лежал гарантийный талон с приколотым к нему кассовым чеком на сумму 18900 рублей.
Лару бумажка сильно заинтересовала.
«За что Аркаша такие деньжища - то платит»? – залпом глотала глазами печатные буквы встревоженная Лариса.
В талоне значилось: Туфли женские. Размер – 37.Цвет – фиалковый. Гарантия – 1 месяц.
Запись датировалась 7 –м июля, днём «черемуховых ватрушек».
«Что всё это значит? – недоумевала Лара. – Хотел мне сделать подарок? Почему размер не мой? Ошибся?».
Лара задумалась.
«Тогда зачем Аркаша историю про можора рассказывал? Где деньги взял? Куда туфли сплавил?». Вопросы сыпались из впечатлённого Лариного сознания, как из рога изобилия.
Версию о покупке туфель для другой женщины Лара допускала. Но она казалась ей очень странной.
«Почему туфли? – рассуждала Лариса. – Женщинам обычно дарят украшения, духи, цветы. Зачем Аркаше дарить кому-то туфли?».
Но чек, в виде маленькой потёртой бумажки, лежал перед ней и обличал Аркашину ложь.
В ней Лара запутывалась, как муха в паутине. В одном она была уверена, Черепахиным руководил какой-то нечистоплотный замысел.
Лара, волнуясь, схватила телефон, набрала номер Черепахина.
- Аркаша, ты зачем туфли купил? – спросила она.
- Какие туфли? – как будто, не понял вопроса Черепахин.
- Фиалковые. Размер-39. Количество – 1 пара.
Повисла пауза.
Лариса кожей почувствовала, как сжался, сконфузился далёкий Черепахин. Как гнусно выискивает он сейчас лазейки, дырочки, чтоб выскользнуть из ловушки.
- Лара, мне репетировать нужно. Меня уже зовут. Потом, все потом! – зачастил он и бросил трубку.
- А мне что делать? – запоздало крикнула в трубку ошарашенная Лара.
Но телефон уже вещал настырные: «Пи-пи-пи».
После часа мучительных раздумий, Лара решилась. Она вцепилась в Аркашин бархатный пиджак, но не понесла его в прачечную. Она швырнула его в вытянутый с антресолей, покрытый пылью чемодан.
С этим чемоданом Черепахин пришёл к Ларисе для совместного проживания на следующий день, после черемуховых ватрушек.
В эту же кучу свалились рубахи, дезодоранты, обувь, зубная щетка и чек на 18900 рублей.
***
Чек!
Я глядела на чек, как баран на новые ворота. Там стояла дата: 1997 год.
«Это что же тогда получается? - билась я паническом заблуждении. - Елены же тогда еще на свете не было! Год ее рождения - 1998!».
Я влетела в Ларисину квартиру, лихорадочно ища подтверждения «чековой» даты: календарь, газету, информацию из работающего телевизора.
На стене висел календарь.
С типографской глянцевой картинки на меня с осуждением смотрели цифры 1997.
Это бес меня попутал!
Он знал, что я разыскиваю Елениных родителей, запутал меня во временах и событиях, чтобы девочка оставалась ослабленной, как можно дольше.
Выходит, что Аркаша, к которому я наведалась за геранью, Аркаша – не сегодняшний; а Аркаша – почти девятилетней давности.
Тогда какой Аркаша сейчас? Мне нужно было снова во всем разбираться, нужно было прийти в себя, одуматься, отдышаться.
…В моем доме пахло сыростью.
В сентябре всегда так. На улице холодает, и в моей квартирке становится затхло. Я принесла дров. Затопила печь. Захотелось горячего чаю. Тянуло улечься в кровать.
«Так, ладно... – пыталась я себя успокоить, упорно разглядывая белёный известью, уже давно пожелтевший от времени, потолок своего нехитрого обиталища.
Панцирная сетка железной кровати от долгой эксплуатации представляла собой пружинки, растянутые посрединке в виде ямки.
В этой ямке мне было тепло и уютно, – что же тогда у нас получается? Черепахин и Лара расстались, еще до рождения Елены? Может быть, потом они простили друг друга и зажили счастливо? Или все-таки не простили и расстались окончательно? Тогда кто Еленина мать?».
«Итак, -я вылезла из кровати, села за стол, вытащила из серванта желтую тетрадку в линеечку озаглавленную «Моя Елена», и задумалась. –
Что мне точно известно?
«Аркадий Черепахин – отец Елены. – Написала я. – А кто её мать?».
Ответа я не находила. Мне нужно было заглянуть в книгу судеб.
***
Аркаша позвонил Алисе Смирницкой, сказал, что ему жить негде, что жена Лариса выставила его чемодан за дверь, за надуманные ей же самой, Аркашины провинности.
Попросил пристанища хотя бы на ночь.
- Приезжай, дрыхни, – ничуть не удивившись, снизошла Алиса.
Аркаша приехал.
С удивлением обнаружил, что спальным местом в однокомнатной запущенной хрущёбе артистки можно было назвать лишь расправленный диван, более десятка лет не подвергавшийся ненужной сборке.
Хорошо, что смущенный Аркаша приехал не с пустыми руками: с бутылкой дорогого коньяка, с палкой копчёной колбасы, с хрустящим багетом и с шоколадкой.
- Ого, барин гуляет! – радостно округлила глаза вечно голодная Алиса, глядя, как Аркаша выкладывает из пакета на кухонный стол продуктовое изобилие. – Режь скорее колбаску. Я есть хочу!
Распив с хозяйкой коньяк до самого донышка, Аркаша плакал, стоя на коленях, вцепившись в подол Алисиного шёлкового халата.
Кричал, что любит давно и мучительно. Что видит Алису во сне голую и смеющуюся.
Алиса, выдрав халат из Аркашиных рук, молча подошла к дивану, вытряхнула из простыни крошки и упала на спину, призывно глядя в глаза нежданно – негаданному любовнику.
***
Прошло два месяца. Аркаша недоумевал, зачем он жил когда – то с Ларисой? Зачем он тратил бесценные годы?
Забота Лары ему теперь казалась какой-то ватной, усыпляющей, забивающей глаза и уши.
- Там было сонное царство, – говорил он, с жаром целуя руки любовницы. – Только теперь я живу.
Алиса Аркашиной любви не противилась. Впервые в жизни мужчина готов был остаться подле нее.
Аркадий никуда он не бежал.
- Хорошо, хорошо… Живи… Дыши, – принимала Аркашины ласки Алиса. – Живи, любимый.
Новость о своей беременности Алиса приняла с не женским равнодушием.
Ребёнка она не хотела. Но и аборт она не хотела.
Алису устраивала мысль, что рожать ей нужно, слава Богу, не сегодня. А со временем все уладится, утрясётся.
Аркаша, узнав, что скоро станет отцом, старался свое настроение держать искусственно-приподнятым.
Хотя, день ото дня, это становилось делать труднее и труднее.
Алиса, вернувшись из театра, часами молча валялась с закрытыми глазами на диване, с Аркашей не разговаривала, ничего не ела.
Словом, хандрила.
Аркаша, не знал, как быть, что предпринять. Но время шло. Родилась Елена.
- Ты понимаешь, у меня не было матери! – билась в истерике Алиса, рыдая и сморкаясь в кухонное полотенце, пока Аркаша неумело совал в рот новорожденной девочке бутылочку с искусственной смесью. – Я не могу любить этого ребенка. Я не умею. Я не знаю, как!
Спустя какое-то время Алиса успокаивалась и даже принималась кормить малютку. Но ночами к плачущей дочке не подходила. Аркаша, с Леной на руках, часами мерил комнатное пространство: туда-сюда, туда-сюда.
Девочка на время успокаивалась.
На час, на два.
А потом снова требовала грудного живительного молока и материнской ласки.
***
Соседи, заведомо предполагали, какая из Алисы может получиться мать, и, слыша, как девочка каждую ночь заходится в плаче, натравили на Смирницкую социальные службы.
Приехали две важные тетеньки, отыскали девочку в ворохе грязных простыней на раскладном диване, составили нужные бумажки, и к радости соседей, Леночку забрали. В дом малютки.
Алиса вздохнула с облегчением.
Аркаша был растоптан. Опустошен. Он ушел из театра.
И от Алисы тоже… Снимал задёшево облезлую комнату в семейном общежитии, перебивался заработками то там, то сям.
Через год оправился. Понял, что живет не по-людски. Взялся за ум. Вытравил в халупе тараканов, купил обои, отремонтировал холодильник.
Обновленное обиталище давало силы жить дальше.
Черепахин устроился на постоянную работу заводским охранником. Купил в кредит «хромую» избушку в городском частном секторе, перевёз к себе Нюру.
Год Аркадий потратил на то, что получить право забрать Елену из дома малютки.
Когда, наконец, было вынесено положительное судебное решение, Аркаша вместе с Нюрой привез домой совсем чужую девочку.
Аркаша очень старался. Он мечтал привязаться к ребёнку душой и сердцем. Но у него не получалось.
Аркаша смотрел на Елену, а видел Алису. Холодную, безжалостную, злую.
***
Зато Елену полюбила Нюрушка. Она долго не думала.
Побросала нехитрые Еленины пожитки в холщовую сумку «мечта челнока», намереваясь увезти двухлетнюю девочку в село Барак. Туда, где жизнь казалась ей простой и понятной. А городскую жизнь она понять не смогла.
- Аркаша, а Ленка-то крещеная? – уже перед самым отъездом в Барак, спросила Нюрушка.
- Да крещеная, твоя Ленка, крещеная, – нагло соврал Аркадий. Боясь, что Нюрушка заортачится везти некрещеную Ленку. Время их переезда затянется.
- А крестик ее где? – напирала Нюрушка.
-Да не помню я, – снова соврал Аркаша. - На вот, пластинки лучше с собой возьми, у тебя ж радиола моя до сих пор стоит.
- На что мне твои пластинки? – фыркнула Нюра.
-Тут сказка интересная есть, про Щелкунчика.
-Про Щелкунчика возьму, а другие даже не навяливай.
Нюра с Леной, наконец, собрались. Аркадий отправился их проводить до междугородней автобусной станции.
Возле автовокзала Нюрушка заприметила церковную лавку.
Она купила там крестик дешевый алюминиевый, тут же нанизала его на нитку тёмно-синюю, и надела на Елену.
Аркаша все это видел.
Однако, помалкивал.
***
Прошло 5 лет
В тот день, в декабре-месяце, во всем необъятном нашем крае свирепствовал мороз. Город уже неделю бетонною тушей жался к промерзшей земле.
В его венах - артериях стыла кровь.
Дороги сковали «пробки». Автомобили толкались, скрипели стальными «зубами», костью стояли в «горле» больного города. Город тошнило, в пятницу он сплевывал сгустки машин за город.
Ему становилось легче.
А у Аркаши Черепахина ныл зуб.
Рабочая смена на старом литейном заводе катилась к концу – и это успокаивало. Мечталось о счастье в пустой холостяцкой коморке, тепле и целой кастрюле борща с большими ломтями чёрного хлеба.
Когда-то давно, как будто бы, в прошлой жизни, свекольно-бардовый суп, щедро сдобренный любовью и зеленью, Аркаше варила Лариса.
Аркаша не оценил.
Думал будет «хлебать полной ложкой» женскую любовь, преданность и заботу другой женщины – всю свою дальнейшую жизнь.
Вышло иначе.
И вот сейчас, «оттрубив» - таки смену, Аркаша запрыгнул в автобус. Поехал домой.
- Ну нет у меня таких денег! – зло шипела в телефонную трубку сотового, раздражённая кондукторша 13 «тэшки», попутно отслеживая красными от напряжения глазами втискивающихся в салон пассажиров. – И завтра в магазин за твоими штанами мы не пойдем… Дайте мне, наконец, выспаться! Я ж уже не человек, а зомби какое-то.
Девушка, да что вы лягаетесь! Накупят каблуков, и шастают, где попало, –
Моментом подхватила вирус агрессии полная дама в пятнистом, чёрно-белом пальто, кулаком пихнув в бок каблукастую девушку.
Сама ты корова, – отмахнулась девица и стремительно рванула к свободному месту по ногам случайных попутчиков.
- Спасибо, что не по головам, - уныло подумал Аркаша, и начал протискиваться к выходу.
Не тут-то было!
Измученные морозом, усталые люди, будто нарочно толпились в проходе: мешкали, огрызались.
А очкастый молоденький парень в ушастой шапке и вовсе уставился на Аркашу, словно «баран на новые ворота», когда тот попросил его отойти в сторону.
Аркаша проехал свою остановку. Он злился. Скрипел зубами. Да только что с того толку?
Наконец, автобус сжалился, притормозил. Выплюнул изжёванных пассажиров.
- Лидия Петровна! – чужим гортанным голосом, пугая окружающих и самого себя, заорал вдруг Аркаша. – Лидия Петровна! Постойте!
Женщина в немодной дублёнке, как будто нехотя, обернулась.
«… А Аркадий, – надменно взглянула на бывшего зятя Лида. – А я слышу голос знакомый… Изменился ты вижу… Постарел!
- Я ненарочно, - захлебнулся в радостных чувствах Аркаша. – А я свою остановку проехал. Представляете? Видимо, не зря! Вот вас, Лидия Петровна встретил.
- Ну, почему же думаешь, что не зря? – «лезла в бутылку» тёща. – Не о чем нам с тобой говорить.
– А с Ларой я могу поговорить? Телефонный номер её дадите? – вежливо попросил Аркадий. - Она ведь номер поменяла и квартиру сменила тоже.
- А может, она и тебя сменила! – пошла в атаку Лида. – У самого-то, я слышала, и жена и ребёнок имеются.
- Да нет у меня никого, – как –то разом сник Аркаша, и неожиданно для самого себя, разоткровенничался. - Давно уж один живу… Супруга от дочки нашей отказалась. А я что мог? Я ничего сделать не смог. Правда девочку из детдома все-таки забрал… Она в деревне сейчас живет. С матерью моей. Взрослая уже. В школу ходит.
В Лидиных глазах мелькнула жалость. Редкое чувство по отношению к бывшему зятю.
Аркаша боялся сглазить удачу. Мялся. Носком башмака вкопал в снег, брошенный кем-то окурок.
Лидия Петровна достала из сумки старомодный сотовый. Нашла в «контактах» Ларису.
«Пиши», - велела она Аркаше.
***
Аркаша Черепахин жил на маленьком острове. Его бревенчатая, вросшая гнилым брюхом в землю, избушка-развалюшка, коротала век среди десятка таких как она, домов - долгожителей.
А кругом бушевал молодой, большой город. Островок мешал горожанам, и в бумагах чиновников значился как «жилье под снос».
Здесь каждая мелочь мечтала о женщине: «сто лет» не стираный тряпичный ковер на стене, с парой гордых, пасущихся у кромки леса, настороженных оленей; двухлитровая эмалированная кастрюля с букетом ромашек-колокольчиков на пожелтевшем от времени боку, деревянные оконные рамы, утепленные ватой.
Аркаша вяло топтался на кухне.
Бросил чайный пакет на ниточке в день-рожденную кружку. Залил кипятком. Есть уже не хотелось. Аркаша взял из хлебницы печенюшку.
Телефон лежал на комоде.
Черепахин мог нажать на заветную кнопку и пустить время вспять, услышав знакомый голос. Но Аркаша трусил. И потому злился. Наконец, он решился.
- Здравствуй, Лариса, – бесцветно сказал Аркадий.
-Здравствуй, Аркадий, – сразу узнав голос бывшего, ответила Лара.
- Лариса, может встретимся, поговорим?
- А что ж не встретиться? Давай встретимся… Поговорим.
***
У Аркаши по-прежнему болел зуб. В один из дней он забылся тревожным сном после ночной рабочей смены.
Аркаша спал и видел сон.
Он, одетый в тёплый синий вязаный свитер хочет выйти на улицу. В доме жарко, душно. Ему не терпится глотнуть прохладного воздуха.
Но Аркаша не может найти левый ботинок.
Правый в спешке давно уж напялен на ногу. А левого нет нигде. Хоть тресни.
- Черт, черт, поиграй да отдай! - в нервозном запале шепчет взвинченный Аркаша. Мечется туда-сюда-обратно. Но черт так и водит Аркашу за нос. Мучает. Не отпускает.
Потом и вовсе ошалел лукавый бес, стал подкидывать одну за другой колдовские обманки. Швырнул Аркаше старомодную войлочную тёмно-зеленую тапочку с жёлтой оторочкой по краю, лакированную чёрную калошу с ярко-алым нутром, коричневую стоптанную туфлю фабрики «Скороход»…
Обувка брякалась об пол. Разная, да всё не та… Не парная.
Аркаша совсем уж отчаялся. От бессилия рассвирепел. В ярости пнул по чужой пыльной тапке. И вдруг увидел ботинок, тот самый, парный!
Мужчина мгновенно проснулся, тряхнул головой. Услышал, что кто-то топчется на крылечке, встал с кровати, распахнул дверь в холодный коридор.
Зрительная картинка, которую после увидел Аркаша, запомнилась ему на всю жизнь.
Тяжёлый мрак глухого узкого коридора, как стенка карточного домика, в мгновение ока опрокинулся.
Резанул глаза большой прямоугольник дневного яркого света: кто-то открыл дверь на улицу.
Через секунду в дверном проеме возник силуэт женщины в белой легкой шубке.
Игра света и тени в художественно устроенном воображении сонного Аркаши создала иллюзию чёрно-белого кино.
Его прихожая – прохладный тёмный кинозал.
Дверной проем – экран.
А возникшая на нем девушка – актриса.
Кроме того, букет еловых веток в руках «звезды», завернутый в шуршащий целлофан, создавал звуковой эффект потрескивающей кинопленки. Казалось, картинка вот-вот зарябит. Кино начнётся.
Аркаша стоял потрясенный. Не понимал, что здесь делает актриса. Из оцепенения его вывел голос Ларисы.
- Вот … елочку тебе принесла. Новый год же скоро!
***
У Аркаши поселилась бабочка. Откуда только взялась? Оранжево-черный махаончик который день сидел на кухонном окне, подсвеченным снаружи бледным пятном декабрьского неба.
Аркаша сунул еловые ветки в трехлитровую банку.
- Хочешь супу? – Спросил у Ларисы Аркаша.
- Хочу, - ответила Лара.
- Сейчас сварим, - Аркаша порылся в буфете. Нашел три пачки «Дачного».
- А давай шиканем, - предложил он, вытряхивая прямо на стол сухое содержимое. – Мясо из всех пакетиков повытаскиваем, чтоб вкуснее было.
- А давай! – Светясь, согласилась Лара.
Ларисины пальцы бегали быстро.
Бросали и бросали в кастрюлю мясные сухие «бульбочки». «Как только все мясо выудит, расскажу правду», – решил Аркаша.
Аркаша говорил и говорил.
Без слез, без раскаянья, без желанья произвести впечатление. Лариса слушала молча. Отводила глаза в сторону бурлящей на газовой горелке кастрюли с «Дачным» супом, приправленного тройной порцией фальшивого мяса.
- У меня ведь дочка уже школьница, – Аркаша поднялся со стула. Рассеянно вытащил две тарелки с нарисованными на них цветными петушками. Разлил суп. Поставил на стол. Вытащил из холодильника луковицу. Не чистя разрезал надвое.
- Хорошо, что хлеб вчера не поленился купить, – Аркадий выложил на стол непочатый кругляш дарницкого каравая. – Ну вот… Чем богаты, тем и рады…
- Но как же ты живешь? – вспыхнула Лара.
- В каком смысле? – не понял Аркадий. – Я живу по-холостяцки.
- Я о дочке. – Перебила Лариса.
- Это очень сложно объяснить… И в то же время, очень просто, – подсел к столу Аркадий.
- А ты попробуй. – Настаивала Лариса. – Я хочу понять.
- Я смотрю на Ленку. А вижу Алису.
- И что с того?
- Мне больно.
продолжение следует
Художник Виктор Низовцев