- …А ты… Явилась не запылилась, –
На Алису Смирницкую, в щель едва приоткрытой двери деревянной калитки, глянул странновато -весёлый лукавый глазок.
Замочная цепь звякнула. Дверь стремительно распахнулась.
Пред Алисой предстала мачеха.
Во всей красе.
Надежда Елизаровна смахивала на мультяшного домовёнка Кузю. Своими руками стриженые ею, густые седые волосы, были взлохмачены. Крохотные, незабудкого цвета глазки, под толстыми линзами очков, постоянно бегали, закатывались и округлялись, выражая эмоции только превосходящей степени.
Если радость – то бурную. Если восторг – то бьющий с ног наповал. Если печаль – то безысходную. Если равнодушие – то полное.
Маленькая, юркая, худая, Надежда Елизаровна беспрерывно двигалась. То в припадке гнева стремительно куда-то шагала, то злобно хихикала, потирая руки, а иногда, в порыве переполняющих её чувств, даже подпрыгивала.
- Новость слышала? – уперев руки в боки, и заранее вонзясь осуждающим взглядом в приёмную дочь, даже не доведя её до порога дома, учинила допрос Надежда Елизаровна.
- Какую новость? – в нерешительности встав на половине пути, спросила Алиса.
- Ну как же? Педагоги демонстрацию объявили. Говорят, что денег на колготки не хватает! –
в этом месте мачеха настроила глаза на крайнюю степень брезгливого изумления, захихикала, хлопнула в ладоши, подпрыгнула и выпалила. – Учителям на нажопники не хватает! Представляешь, пришла училка в школу, а на жопе нет ничего, пусто! Тю-тю!
Алиса стояла, уткнув нос в садовую ромашку, сорванную на ходу, и никак не реагировала на злободневную мачехину новость.
Она давно привыкла к заскокам приемной матери, и знала, что её комментарии к сообщениям Надежды Елизаровны - излишни.
Молчание – золото.
- Ну, что молчишь? – все же настаивала на Алисином мнении, мачеха. – Как тебе новость?
- А ещё что в газетах пишут, по телевизору показывают? – увильнула от ответа Алиса.
- Мисс мира выбрали! – вновь оживилась женщина. – А я считаю так, красота красотой, а вонь-то всё равно у всех одна! Я пёрну – моя-то вонь не хуже будет! Я сегодня пятилитровую кастрюлю супа из ревня наварила. Пойду, нажрусь, как свинья. А пердеть-то как мисс мира буду! … Поешь со мной?
- Давай тарелочку.
***
Двадцатое число каждого месяца значилось в календаре Алисы Смирницкой как «День Мачехи».
Встречаться с женщиной, которая её воспитала, приёмная дочь «волокла себя на аркане».
Но так было надо. Мачеха была слегка ненормальной.
Алиса не могла предположить, что сделает чёкнутая пенсионерка, если «цепочка» их встреч неожиданно оборвется. Вдруг Надежда Елизаровна разведет костер под дверью её квартиры? Ворвётся в кукольный театр (где служит Алиса) и устроит дебош? Подкараулит её за углом и вырвет волосы?
Хотя, такое не случилось бы никогда.
Потому что все мачехины заморочки выливались исключительно в словесные катаклизмы.
Надежда Елизаровна могла «вылить ушат грязи на человека», морально «истереть его в порошок», в устной форме «раскатать его по асфальту», но наброситься на несчастного с ножницами – никогда!
Было бы явным преувеличением сказать, что по Надежде Елизаровне давно «психушка плачет».
Но легкие заскоки в ее поведении случались часто.
Либо «на людях», либо дома.
Разница заключалась лишь в том, что «на людях», Надежда Елизаровна могла унизить человека, мастерски владея речью. Она говорила кратко. По делу. Железно чеканя слова.
Дома же несла всякий бред, с подскоками, приплясами и вращением глаз, нисколько не стесняясь тех, кто был рядом.
***
Надежда Елизаровна уж лет пять пребывала на пенсии. До этого всю жизнь проработала завучем в школе, совмещая ответственную должность с преподаванием алгебры с геометрией в старших классах. Надежду Елизаровну боялись все: ученики, родители коллеги.
Спица – такое прозвище ей дали люди.
Очень прямая тугая спина выдавала в Алисиной мачехе бывшую спортсменку. Поговаривали, что в юности Надежда Елизаровна предъявляла большие права на победы в художественной гимнастике.
Но что-то пошло не так.
Что именно: травма, психологический срыв, физическое истощение организма – никто особо не помнил и не знал.
Надежда Елизаровна никому и никогда, ничего о себе не рассказывала.
Однако у всех на виду было то, что работоспособности этой суровой женщины мог позавидовать самый выносливый, жилистый мул. Она тянула на своих плечах школу, двух приёмных дочек, дом в частном секторе, с огородом в придачу.
Тянула без посторонней помощи, одна. Последние лет тридцать, в дом бывшей учительницы не ступала нога мужчины.
***
Удочерила Надежда Елизаровна двух девочек сразу. Сестренок Валю и Алису. Вале было 5 лет, Алисе - 3.
Алиса никакой другой женщины в своей жизни, кроме мачехи не помнила, и детдомовского прошлого тоже, однако всегда знала, что мать ей не родная.
Сестру Валюшку Алиса очень любила.
Однако, девочки были настолько разными, и внешне и по характеру, что Алиса не раз сомневалась в их кровном родстве.
- Валь, а вдруг мы не сестры? Вдруг нас в детском доме перепутали? – едва повзрослев, терзала душу ненужными вопросами ранимая Алиса.
- Да сестры, сестры. Успокойся, – утешала Алису невозмутимая Валя, – просто ты похожа на маму, а я на папу. Или наоборот. В семьях так часто бывает. Сама присмотрись.
Алиса присматривалась. И Вале вроде бы верила. Но только на время.
***
Зерно отчуждения между приёмными дочерями посеяла мачеха. Валя с первого же дня в её доме зарекомендовала себя успешно.
Алиса – хуже.
Валюшка, крепенькая приземистая русоволосая девчушка, с очень обычным лицом, оказалась проста в воспитании. Ладить с ней было не хлопотно. Валя была послушна, не капризна, без претензий.
Она с завидным аппетитом ела манную кашу и морковную запеканку, ластилась, как беспородная кошка, и никогда не обижалась.
С Алисой все было наоборот. Девочка была замкнута, избегала любых разговоров, зато подолгу листала книжки с цветными картинками.
Каждое утро у мачехи сдавали нервы, глядя, как Алиса бесперспективно купает ложку в вермишелево - молочном супе. Однажды женщина не выдержала.
Яростно выхватив тарелку из-под носа капризной падчерицы, она с размаху запустила ею в посудную мойку. Тарелка с треском лопнула, белесый суп пополз по стене, вермишель забила воронку.
Алиса вставал и ушла в свою комнату.
Зато Валюшка, чудо-ребенок! Она «отдувалась» за капризную сестрицу.
Ни слова не говоря, она выуживала из мойки куски разбитой тарелки, драила стену, убирала в хлебницу, так и не съеденный Алисой кусок, потом лицом утыкалась в тощий живот мачехи, стоящей в глубоком раздумье, надеясь на ласку взамен заботы.
И конечно, её получала.
Пары раз поглаживания по русым волосам, по мнению мачехи, было вполне достаточно.
Но что было делать с негодницей Алисой? Когда девочка смотрела в глаза Надежде Елизаровне, женщине становилось не по себе. В глазах девочки ей чудилось нечто бесовское. Колдовское. Не по-хорошему волшебное.
- Мужицкая приманка, – глядя на дочь-приёмыша, молча думала Надежда Елизаровна, - Вырастет, из койки в койку прыгать будет. Но ничего, ничего. Я тебя воспитаю. Ты у меня не мужиков, Родину любить научишься.
Надо заметить, что Надежда Елизаровна мужчин не жаловала. Вернее, страстно ненавидела. Она была настоящей мужененавистницей.
И этот факт ни от кого не скрывала.
О причине такого презрительного отношения к лицам сильного пола окружающие могли лишь догадываться.
***
- А это что? – Надежда Елизаровна брезгливо потянула за ремешок фиалковую туфельку, стянутую Алисой только что, и брошенную у порога.
- Это обувь, мама.
- Это обувь? – выпучила незабудковые глазки мачеха. – Не-е-ет. Это не обувь. Вот обувь!
Надежда Елизаровна стащила с обувной полки пару своих старых коричневых туфель, на широких скособоченных каблуках. - Вот это обувь! Видишь? Эту обувь носить можно. А ещё в этой обуви чечётку бить можно.
Наскоро напялив туфли, бойко задробила каблуками разгорячившаяся мачеха.
Потом в запале схватив лопату, притулившуюся в углу, женщина продемонстрировала уникальный потенциал своей обуви во время копки картошки.
- А ещё этой обувкой можно мух бить, орехи колоть, зад почесать тоже можно, – расширяла и расширяла спектр возможностей своих коричневых вездеходов их счастливая обладательница.
Алиса слушала и смотрела. Молча стягивала вторую туфельку.
- А ты чё ногами не пользуешься? – решила добить падчерицу Надежда Елизаровна.
- Ну, как же ими не пользоваться? – парировала та. – Пользуюсь.
- Чтобы ногами пользоваться, их нужно обуть, – не согласилась Надежда Елизаровна. – А у тебя обуви нет. В таких туфлях не ходят.
- А что в них делают?
- У-у-у! Я тебя научу! – коварно зыркнула глазами находчивая женщина. – Гляди!
Надежда Елизаровна стащила с вешалки свою самовязаную синюю шапку.
Встряхнула её. Установила на стул. Потёрла руки. Прицелилась.
- Вот. Ты думаешь, это шапка? – заговорщески прошептала мать. – Нет, это не шапка. Это дурная лысая башка какого-нибудь мужика. Ты берёшь свою туфлю. И бьешь ею в самое темечко! – Хрясь!
С этими словами Надежда Елизаровна яростно вонзила шпильку в макушку не ждущего нападения шерстяного колпака.
Потом ещё, ещё и ещё…
Рука женщины в азартном запале порою промахивалась, и каблук увесисто хряцал по деревянной крышке несчастного стула.
Алиса вздрагивала. Страстно жалела новенькие фиалковые туфельки. Но сумасшествию матери не препятствовала.
***
Наконец-таки, Алиса прошла в свою комнатку. Подошла к окну. В полисаднике зрела смородина.
Память вернула Алису в детство. Условия жизни в доме мачехи были спартанскими. Ровно в 6 утра, в любую погоду, они втроём выходили во двор.
Сначала носили в дом воду, летом – поливали из леек бесчисленные грядки с клубникой, свеклой и огурцами; зимой – лопатами чистили двор от «вчерашнего» снега. Потом по расписанию значился комплекс упражнений на свежем воздухе, непритязательный завтрак и школа.
После уроков Надежда Елизаровна требовала от девочек обязательного посещения какой-либо спортивной секции.
Валя выбрала лыжи.
Коротконогая, коренастая, она как маленький бульдозер настырно пёрла вперед. На радость мачехи Валя быстро выбилась в лидеры школы, города и, наконец, страны.
Алиса заниматься спортом наотрез отказалась.
Ходила в театральную студию.
***
- Обед подан, – крикнула из кухни мачеха.
Суп из ревня оказался вкусным необычайно. Горячее душистое варево грело живот.
Но душу не грело.
- Как работа? Как твой балаган? Все стоит? Скоморохи не разбежались? – съязвила Надежда Елизаровна.
- Стоит. Куда он денется? Завтра премьера. Хочу лечь пораньше, –
с чувством выполненного долга, поднялась из-за стола усталая Алиса. – Двадцатого числа жди. Забегу.
продолжение следует
художник Виктор Низовцев