Тридцатая годовщина свадьбы родителей выпала на теплый майский вечер. Мама настояла на том, чтобы отметить её в узком семейном кругу, хотя отец, я знал, хотел пригласить побольше гостей. "Главное, чтобы дети были рядом", – сказала она тогда, и отец, как всегда, уступил. Теперь, вспоминая тот вечер, я понимаю, почему она так решила.
Мы собрались в гостиной нашего старого дома – я, моя сестра Лидия, родители и тётя Вера, мамина лучшая подруга еще со школьных времен. Помню, как солнце медленно садилось за горизонт, окрашивая комнату в теплые оранжевые тона, а на стене плясали тени от свечей, которые Лидия расставила по всему столу.
– Ах, Оленька, – защебетала тётя Вера, разливая вино по бокалам, – помнишь, как мы с тобой после института на танцы бегали? Ты всё Мишу своего высматривала, а Виктор от тебя глаз не отводил...
Мама вдруг побледнела и резко перебила подругу: – Верочка, давай лучше о настоящем. Посмотри, какие у нас дети выросли!
Но было поздно. Я заметил, как отец нахмурился, будто пытаясь что-то вспомнить. Виктор... Это имя казалось смутно знакомым, словно эхо из далекого прошлого. В памяти всплыл старый фотоальбом, который я случайно нашел на чердаке прошлым летом. Там была фотография: молодые родители и какой-то мужчина, обнимающий маму за плечи. Подпись гласила: "Лето 1993".
Тётя Вера, поняв свою оплошность, начала суетливо расспрашивать Лидию о её работе в больнице, но я уже не слушал. Что-то в реакции мамы зацепило меня. Почему она так резко сменила тему? И почему отец, обычно такой веселый в семейном кругу, вдруг стал задумчивым и отстраненным?
Весь вечер я наблюдал за родителями. Мама старалась быть оживленной, но её смех звучал фальшиво. А отец... он словно погрузился в какие-то давние воспоминания, временами бросая на маму странные, изучающие взгляды.
Когда все начали расходиться, я задержался в гостиной, помогая убирать со стола. Краем глаза заметил, как отец достал из серванта старую шкатулку – ту самую, куда мама складывала важные документы и письма.
– Миша, может, не сегодня? – тихо произнесла мама, но в её голосе явно слышался страх.
– Нам нужно поговорить, Оля, – ответил отец, и от его тона у меня по спине пробежал холодок.
Я поднялся к себе, но заснуть не мог. В голове крутились обрывки воспоминаний: старые фотографии, недосказанные фразы, странные взгляды. Что-то подсказывало мне – наша идеальная семейная история вот-вот даст трещину.
После той юбилейной встречи прошла неделя. Родители почти не разговаривали друг с другом, и эта тишина в доме давила сильнее любого крика. Отец всё чаще задерживался на работе, а мама... она словно постарела за эти дни, часами сидела у окна, перебирая старые фотографии.
В тот вечер я поднялся на чердак – искал свои старые конспекты для Лидии. Пробираясь между коробками, случайно задел стопку книг. Они рассыпались, и среди них мелькнул потрепанный конверт. Я бы не обратил на него внимания, если бы не почерк – такой знакомый, мамин.
"Дорогой Витя..."
Сердце пропустило удар. Я опустился на старый сундук, разглаживая пожелтевшие страницы. Письма были датированы 1993 годом – за год до моего рождения.
"...не знаю, как жить дальше. Миша ни о чем не догадывается, но каждый раз, когда он играет с малышкой Лидой, мне хочется кричать от боли и стыда. Я не могу больше притворяться. То, что было между нами... Витя, я жду ребенка."
Строчки плыли перед глазами. В висках стучало. Я судорожно перебирал письма – их было много, целая пачка, перевязанная выцветшей лентой.
"...думаю, лучше тебе уехать. Миша любит меня, любит Лиду. Он будет прекрасным отцом и для этого малыша. Прости, но я выбираю семью..."
"...пойми, так будет лучше для всех. Особенно для ребенка. Умоляю, не приезжай больше..."
Последнее письмо было недописанным, будто мама передумала его отправлять. Чернила местами расплылись – от слёз? В углу конверта я заметил адрес: "Виктору Андреевичу Савельеву, Новосибирск".
Савельев... Я поднёс письмо к свету. Тот самый мужчина с фотографии, высокий, с добрыми глазами и родинкой над бровью. Я машинально коснулся своей брови – такая же родинка была и у меня.
Внизу хлопнула входная дверь. Послышались шаги – лёгкие, мамины.
– Алёша? Ты наверху? – её голос дрожал, словно она уже знала, что я обнаружил.
Я сжал письма в руках. Как она могла? Тридцать лет лжи, тридцать лет притворства. Кто я теперь? Чей сын? И что мне делать с этой правдой?
– Алёша? – шаги приближались к лестнице на чердак.
Я смотрел на письма и не узнавал собственную жизнь. Всё, во что я верил, рассыпалось, как карточный домик. А впереди был разговор, который навсегда изменит нашу семью.
– Мама, не поднимайся, – мой голос звучал чуждо, будто принадлежал другому человеку. – Я сейчас спущусь.
В гостиной было темно – сумерки уже окутали комнату синеватой дымкой. Мама стояла у окна, обхватив себя руками, будто пытаясь защититься от чего-то невидимого. Когда я положил письма на журнальный столик, она вздрогнула, словно от удара.
– Значит, ты нашел их, – тихо произнесла она. Это не был вопрос.
Я смотрел на неё, чувствуя, как внутри всё сжимается от боли и обиды: – Скажи... просто скажи мне – почему? – каждое слово давалось с трудом. – Тридцать лет, мама. Тридцать лет ты молчала.
Она медленно опустилась в кресло, будто ноги отказывались держать её. Пальцы нервно теребили край блузки, глаза избегали встречи с моим взглядом. В тусклом свете её лицо казалось осунувшимся, постаревшим.
– Я боялась, Алёшенька. Боялась потерять тебя, потерять Мишу... – она провела рукой по лицу, стирая слёзы. – Виктор был... Он появился в моей жизни, когда мы с твоим... когда мы с Мишей переживали сложный период. Лидии было всего два года, я чувствовала себя такой одинокой...
– И ты решила завести роман? – слова вырвались резче, чем я хотел.
– Нет! То есть... всё было сложнее. Виктор понимал меня, слушал. Миша тогда работал сутками, мы почти не виделись. А потом... потом всё вышло из-под контроля.
Она наконец посмотрела на меня – прямо, открыто, с болью в глазах.
– Когда я поняла, что беременна, то чуть с ума не сошла. Виктор хотел, чтобы я ушла к нему. Но я не могла разрушить семью, не могла отнять у Лиды отца...
– Зато ты прекрасно смогла лишить меня родного отца! – я почти кричал. – Тридцать лет лжи, мама! Тридцать лет я жил с чужим человеком, не зная правды о себе!
– Миша не чужой тебе! – она резко встала. – Он любил тебя с первой минуты, растил как родного сына. Он и есть твой настоящий отец!
– Где он сейчас? – мой вопрос повис в воздухе.
Мама побледнела ещё сильнее.
– Он... он уехал к сестре. После той годовщины, после разговора с Верой... Он начал что-то подозревать, задавать вопросы. А потом нашел фотографии в той шкатулке...
Я опустился на диван, чувствуя, как земля уходит из-под ног.
– А Виктор? Он знает обо мне?
– Нет, – мама покачала головой. – Он уехал в Новосибирск, еще до твоего рождения. Я попросила его не искать встреч, не пытаться связаться. Хотела защитить тебя, нашу семью...
– Защитить? – я горько усмехнулся. – Ложью? Обманом?
– Я любила тебя больше жизни, – её голос дрогнул. – Всё, что я делала...
– Было ошибкой, – я закончил за неё. – И теперь мы все расплачиваемся за твой выбор.
Тишина обрушилась на нас свинцовым грузом. За окном забарабанил дождь – глухой, тяжёлый, будто сама природа оплакивала нашу разбитую семью. Капли монотонно стучали по стеклу, отмеряя секунды новой реальности, в которой ничего уже не будет как прежде.
– Что дальше, мам? – мой голос прозвучал неожиданно хрипло.
Она подняла голову, и я невольно отшатнулся – передо мной сидела не та уверенная в себе женщина, которую я знал всю жизнь, а сломленный человек, раздавленный грузом собственных решений. В этот момент моя ярость вдруг отступила, сменившись острой, почти физической болью за неё.
– Я не знаю, сынок. Правда не знаю...
Отец вернулся поздно вечером. Входная дверь хлопнула глухо, как-то обречённо. Я вздрогнул, прислушиваясь к знакомым шагам на лестнице. Каждая ступенька протяжно скрипела под его ногами – медленно, будто отец еле находил в себе силы подниматься. Никогда раньше его походка не казалась такой тяжёлой, такой надломленной.
– Миша... – мамин голос дрогнул.
– Не надо, Оля, – отец остановился в дверях гостиной. В свете настольной лампы его лицо казалось высеченным из камня. – Я знаю, что Алексей нашёл письма.
Он повернулся ко мне – впервые за тридцать лет я видел в его глазах столько боли: – Сынок, я...
– Не называй меня так! – слова вырвались прежде, чем я успел подумать. – Я же... я не твой сын.
Отец – нет, Михаил – дёрнулся, словно от удара. Его руки, всегда такие уверенные, сейчас безвольно повисли вдоль тела.
– Тридцать лет, Оля, – он говорил тихо, но каждое слово било, как пощёчина. – Тридцать лет я жил во лжи. Растил чужого ребёнка, любил его как родного... – он осёкся, провёл ладонью по лицу. – Господи, да я до сих пор люблю его как родного!
Мама шагнула к нему: – Миша, прости меня! Я должна была сказать... должна была...
– Когда? – его голос стал жёстче. – Когда ты собиралась мне сказать? Когда Алёша пошёл в школу? Когда окончил институт? Или, может быть, на нашей золотой свадьбе?
Он подошёл к серванту, где стояли наши семейные фотографии. Взял одну – я узнал снимок с моего выпускного.
– Знаешь, что самое страшное? – он провёл пальцем по стеклу рамки. – Я ведь чувствовал что-то... Замечал, как он похож на Виктора. Та же родинка над бровью, тот же прищур... Но гнал эти мысли. Верил тебе. Верил, что не могла ты так со мной поступить.
– Папа... – я сам не знал, почему назвал его так. Может, по привычке, а может...
Он резко обернулся: – Нет, Алёша. Я не твой отец. Хотя... – его голос дрогнул, – все эти годы я им был. По-настоящему был.
Мама беззвучно плакала, прижав руки к груди. А он уже поднимался наверх – собирать вещи. Через пятнадцать минут спустился с небольшой дорожной сумкой.
– Я еду к сестре, – сказал он, застегивая куртку. – Мне нужно время... нам всем нужно время.
Он шагнул к двери, но вдруг остановился: – Алёша... что бы ты сейчас ни думал, знай – я любил тебя каждый день твоей жизни. И буду любить, что бы ни случилось. Ты навсегда останешься моим сыном. Даже если... – он не договорил, махнул рукой и вышел в темноту.
Мы с мамой стояли у окна, глядя, как его машина медленно выезжает со двора. Свет фар выхватил из темноты старую яблоню – ту самую, что мы вместе посадили, когда мне было пять.
"Вырастешь большой – будешь яблоки собирать", – сказал он тогда, подсаживая меня к себе на плечи.
Я вырос. Но теперь не знал, кто я такой.
Через неделю после ухода отца в дверь позвонили. На пороге стояла Лида – растрёпанная, с покрасневшими от недосыпа глазами. Она ворвалась в прихожую, на ходу сбрасывая туфли:
– Хватит! Я больше не могу смотреть, как разваливается наша семья!
Я сидел в гостиной, бездумно щёлкая по клавишам ноутбука – работа стала единственным спасением от тяжёлых мыслей. Из маминой комнаты уже третий день не доносилось ни звука.
– Нам нужно поговорить, – Лида опустилась в кресло напротив.
Я поморщился: – Только не сейчас.
– А когда, Лёшка? – В её голосе прорвалась боль. – Когда окончательно всё разрушится?
Она подалась вперёд: – Я только от папы. Ты бы видел его... Почти не спит, осунулся весь. Знаешь, что я застала? Сидит на кухне у тёти Кати, перебирает наши детские фотографии. Помнишь ту, где мы на даче? Где ты с разбитой коленкой ревёшь, а он тебя на руках несёт?
Сердце болезненно сжалось, но я заставил себя покачать головой: – Это всё в прошлом. Он... он мне даже не родной.
Лида вскочила, в два шага оказалась рядом. Развернула меня к себе так резко, что ноутбук едва не слетел с колен: – Ты что несёшь? А кто ночи напролёт сидел с тобой в больнице, когда аппендицит резали? Кто велик твой чинил, колени разбитые йодом мазал? Кто, забыв про сон, физику с тобой перед экзаменами зубрил?
– Это всё не то... – я попытался отвернуться, но она держала крепко.
– Нет, братишка, как раз ТО! – её голос сорвался. – Думаешь, отцовство – это про гены? Отцовство – это про любовь. Про каждый чёртов день твоей жизни. Про гордость за твои победы и боль за твои неудачи. Про руки, которые подхватывают, когда падаешь. Вот что такое отец, Лёшка.
В коридоре послышались шаги – мама вышла из своей комнаты. Она осунулась, под глазами залегли тёмные круги.
– Лидочка права, – тихо сказала она. – Я совершила ужасную ошибку, но твой отец... Миша – он любил тебя больше жизни. И сейчас любит.
– А как же мой настоящий отец? – я почувствовал, как к горлу подступает ком. – Разве не должен я узнать его? Понять, кто я такой?
Лида крепче сжала мои плечи: – Ты – мой брат. Ты – сын человека, который воспитал тебя. А остальное... это просто биология, Лёша.
– Я говорила с Мишей вчера, – мама присела на край кресла. – Он согласился встретиться. Всей семьёй. Если ты... если ты хочешь.
Я закрыл глаза. Перед внутренним взором промелькнули картины прошлого: отец учит меня забивать гвозди, отец ведёт меня в первый класс, отец обнимает меня после защиты диплома... Всё это был он – человек, которого я всю жизнь называл папой.
– Когда? – мой голос прозвучал хрипло.
– Завтра вечером, – Лида улыбнулась сквозь слёзы. – В нашем старом доме. Папа сказал, что это место, где мы всегда были по-настоящему семьёй.
Я кивнул, чувствуя, как внутри что-то оттаивает: – Хорошо. Завтра.