— Всё твои эти уроки, — заговорила она хрипловатым голосом, который Сергей Николаевич с детства не переносил. — Как ты можешь людям говорить, что Бога нет? Сама жизнь доказывает обратное.
Он поднял взгляд. Холодный, бесстрастный.
— Бога нет, мать, — произнёс он медленно, почти раздельно. — Есть только труд. Есть идеи, которые меняются, как всё вокруг. И вера — это не исключение.
— Неправда, — возразила она, кашлянув и мотнув головой. — Ты их обманываешь. Всё от Него. Всё... и ты, и я. Даже эта война, даже заводы твои...
Он сжал пальцы в кулак, остановив себя от резкого движения. Потом улыбнулся, но улыбка эта не была доброй.
— Вера, мать, — продолжил он, — это как... как игра. Вот наша игра, называется «Электрофикация». Там всё о том, как управлять, как захватывать, а ты думала иначе? Только суть не в этом. Люди взяли её, переделали, сделали "своей". А идея то заимствована из западной игры. Игра называется «монополия»…
Ну конечно ты не слышала, о ней….
Точно так же с твоим Богом. Он не вечен, не истинен. Это всего лишь следующая версия веры. Версия, чтобы держать тебя в страхе.
Она прищурилась, глядя сквозь свои очки.
— Чушь это всё. Ты просто не видишь. Ты ослеп. Мир не может быть без Бога. Всё вокруг говорит об обратном.
Сергей Николаевич встал. Его высокий силуэт отбрасывал длинную тень на обшарпанную стену.
— Мир, мать, это механизм. Шестерёнки. Ты — одна из них. Ничего более. Всё остальное — иллюзия.
Она попыталась возразить, но дыхание перехватило. Он шагнул к ней, медленно, с каким-то непонятным спокойствием. Взял её за плечи, слегка тряхнул. Старушка забилась, пытаясь высвободиться.
— Ты — кукла, — сказал он тихо, и голос его стал почти нежным. — Ты думаешь, что существуешь. Но ты — только часть этого мира. А мир... он тоже ненастоящий.
Она открыла рот, чтобы крикнуть, но его руки скользнули к её горлу. Крепко. Молча. Её очки сползли и упали на пол, а хриплый кашель заполнил комнату. Она пыталась схватить его за запястья, но силы были неравны.
Когда всё закончилось, Сергей Николаевич отпустил её. Оно тяжело рухнуло обратно на стул, словно кукла, лишённая нитей. Лампа продолжала гореть, освещая его неподвижное лицо.
— Теперь ты свободна, мама — прошептал он, убирая с её лица выбившуюся прядь седых волос.
В комнате было тихо, как будто ничего не произошло. Он собрал игру со стола и отправился на работу.
*****
Школа вечернего обучения в Челябинске, спрятавшаяся среди хрущёвок и заводских корпусов, встречала своих учеников ровно в семь вечера. Кабинет, где стояли деревянные парты с откидными крышками, освещался подвесными лампами, чьи слабые жёлтые круги света едва справлялись с вечерней тьмой. На стенах висели портреты Ленина и Сталина, над доской — лозунг: «Учёба — путь к труду и прогрессу».
Учитель, Сергей Николаевич Петров, входил в класс с выверенной точностью. Мужчина средних лет, с густыми усами и строгим взглядом. Его костюм был всегда безупречен, а накрахмаленная рубашка вызывала едва заметное чувство стыда у учеников, чей рабочий день проходил у станков и печей. Петров не повышал голос, но в его манере говорить звучала сила, перед которой никто не решался спорить.
Ученики, мужчины с натруженными руками и женщины в тёмных платках, сидели тихо, ожидая начала урока. Они приходили сюда после работы на металлургическом заводе, надеясь, что вечерняя учёба откроет путь к лучшей должности или просто позволит не отставать от времени. Кабинет, пахнувший мелом и старым деревом, был их временным убежищем от шума заводских цехов.
Сергей Николаевич Петров, человек строгий, почти холодный. Он не любил пустых слов и долгих разговоров, но когда говорил, за его словами всегда скрывался смысл, который понимали не сразу.
— Садитесь, товарищи, — сказал он, обводя взглядом аудиторию. — Сегодня поговорим о важном. О том, как меняются идеи, и как они влияют на общество.
Тишина. Уроки у Петрова никогда не были лёгкими. Он говорил просто, но каждое слово будто оставляло след. К нему прислушивались даже самые уставшие.
— Знаете ли вы, — начал он, — что всё, во что мы верим, что мы знаем, — результат изменений? Итераций, товарищи. Повторений. Улучшений. И за каждым стоит борьба. Возьмём религию.
Кто-то нервно кашлянул. Эта тема всегда висела в воздухе, особенно теперь, когда по радио и в газетах громко заявляли: Бога нет. Но говорить об этом вслух — было всё равно что ходить по краю обрыва.
— Слушайте внимательно, — продолжил Петров, прищурив глаза. — Когда-то люди поклонялись природе. Солнцу, деревьям, огню. Потом пришли те, кто решил, что нужно объяснять иначе. Иудаизм стал первой попыткой упорядочить веру. Потом — христианство. Оно оказалось хитрее, активнее. У них были миссионеры. Знаете, кто это?
— Те, кто других в свою веру затаскивал, — пробурчал Смирнов с задней парты. Он был всегда угрюм, с чёрными руками, которые даже мыло не брало.
— Верно. Они вовлекали. Заманивали. Строили храмы. Приспосабливались. А потом ислам — ещё одна итерация. Новая версия, товарищи. Но все эти религии — ложь. Они созданы, чтобы держать людей в подчинении. Чтобы заставить бояться. А страх — лучший инструмент власти.
Класс замер. Никто не осмеливался перебить. Слова Петрова звучали как проповедь, только обратная. В его голосе не было ненависти, но была сила, как будто он говорил от имени самой правды.
— Бога нет, — сказал он наконец. — Есть только наука. И человек. И всё, что мы видим вокруг, — это результат труда, а не чудес. Посмотрите на себя. Вы весь день работали, создавали. Кто сделал заводы? Кто построил дома? Человек, а не бог.
Иванов, худощавый парень, что всегда сидел на первой парте, поднял руку.
— Но ведь миллионы верили. Значит, в этом что-то есть? Почему бы просто не оставить это?
Петров подошёл к доске. Он писал всегда размашисто, мел в его руке скрипел так, что казалось, ещё чуть-чуть — и треснет.
— Вот почему, Иванов. Религия — это как старая, ржавая машина. Её больше не нужно чинить. Её место на свалке. У нас есть новый путь. Социализм. И вы должны это понять, иначе другие — те, кто верит в сказки, — затянут нас назад.
Класс молчал. Только скрип стульев нарушал тишину. За окнами шумел ветер, а где-то вдалеке, в ночной темноте, слышались гудки поездов. У каждого из сидящих здесь было своё прошлое, свои сомнения, свои страхи. Но слова Петрова звучали как вызов. Они заставляли задуматься, заставляли бояться.
Смирнов, тот самый угрюмый, нахмурился.
— А что, если вы не правы? Что, если Бог есть?
Петров замер. В его глазах мелькнуло что-то — не злость, но ярость. Он подошёл к Смирнову, уставился на него так, что тот невольно отодвинулся.
— Если бы он был, Смирнов, то где он был, когда гибли миллионы? Где он был, когда наши сражались под Сталинградом? Где он был, когда тебя, Смирнов, отец бросил, а мать умерла? Где?
Смирнов не ответил. Никто не ответил. Только дождь за окном становился сильнее.
Петров вернулся к доске. Он вытер мел о пиджак, посмотрел на класс.
— Запомните, товарищи. Мы — те, кто строит мир. Только мы. Никто другой.
*******
Класс вечерней школы наполнился звуками запираемого замка, когда Сергей Николаевич повернул ключ. Щелчок раздался, заставив учеников переглянутся. Девять человек, каждый со своим прошлым, смотрели на него с растущей тревогой. Он медленно прошёл к учительскому столу, скинул на него портфель стоявший до этого у входа и начал доставать содержимое.
На столе появилась коробка с игрой «Электрификация», затем револьвер. Мёртвая тишина опустилась на класс, словно мир остановился.
— Сегодняшний урок будет не о том, что написано в учебниках, — сказал Петров, его голос, как всегда, был низким и ровным, но в нём проскальзывало что-то неуловимо тревожное. — Мы поговорим о том, что лежит за пределами обычного понимания. О правде.
Иван Смирнов, сидящий на задней парте, тяжело вздохнул, скрестил руки на груди. Его натруженные пальцы с пятнами машинного масла сжались в кулаки.
— Это ещё что за цирк? — бросил он, качнув головой в сторону револьвера. — Чего вы нас заперли, Сергей Николаевич?
— Садись и слушай, Смирнов, — отрезал Петров, не поднимая взгляда. — Сейчас не твой завод. Здесь думают, а не вкалывают.
Он открыл коробку, вынул игровое поле, карточки и фишки. Разложил всё с медленной, выверенной точностью, словно проводил ритуал.
— Посмотрите, товарищи, — он поднял одну из карточек и помахал ей перед глазами учеников, — игра. Простая и гениальная. «Электрификация». Мы все знаем, для чего она создана. Чтобы показать, как важно развивать инфраструктуру, строить новые города. Но её суть... она не наша. Эту идею мы позаимствовали с Запада. Там была другая игра, «Монополия». Их идеология, их цели. Мы переработали её под наши задачи.
Сергей Николаевич сделал паузу, позволяя своим словам проникнуть в умы присутствующих.
— И так было всегда. Мы берём старое, перерабатываем, делаем новым. Это называется итерация. И именно так устроена ваша вера.
Екатерина Соколова, библиотекарь с первыми морщинками на лице, подняла руку, словно пытаясь удержать нити разговора.
— Вы хотите сказать, что вера тоже... заимствована? — её голос звучал осторожно, но с ноткой вызова.
— Точно так, — Петров указал на неё мелом, словно отмечая точное попадание. — Христос? Очередная версия. До него был Осирис, который умер и воскрес в Египте. Были Кришна в Индии, Заратустра в Персии. У каждого из них — одна и та же история: непорочное рождение, страдания, смерть и обещание жизни после смерти. Это — структура. Итерация. И ничего более.
— Это богохульство, — шёпотом произнесла Наталья Воронова, сложив руки на груди. — Вы не имеете права.
Петров резко повернулся к ней. В его глазах вспыхнуло что-то острое, почти безумное.
— Не имею права? — он шагнул к её парте. — А ты знаешь, Наташа, что твоя вера — инструмент? Это всё придумано, чтобы держать людей в страхе. Ты боишься смерти, боишься неизвестного. А те, кто сильнее тебя, дают тебе сказку: рай и ад, добро и зло. Но ничего из этого нет.
Он вытащил револьвер и поднял его вверх. Громкий выстрел разнёсся по классу, заставив Ольгу Морозову вскрикнуть, а Дмитрия Фёдорова спрятаться за партой.
— Тишина! — рявкнул Петров. — Вы хотите правду или будете прятаться за своими иллюзиями? Я говорю, что Бог — это не истина. Бог — это покрывало. За ним скрывается настоящая реальность.
— Какая ещё реальность? — дрожащим голосом спросил Михаил Иванов, фронтовик. Его руки, привыкшие держать оружие, теперь беспомощно лежали на столе.Но он был на готове.
— Реальность, — медленно сказал Петров, подойдя ближе, — где смерти нет. Где все эти итерации веры — попытка скрыть истину. А истина в том, что за гранью этой жизни — не конец. За смертью начинается настоящее.
— И как вы это докажете? — выдавил из себя Смирнов.
Сергей Николаевич усмехнулся. Его рука сжала револьвер, он указал на своё сердце.
— Очень просто. Мы все это узнаем. И очень скоро.
******
Кабинет наполнился криками и звуком выстрелов. Первый упал Смирнов, пуля вошла в лоб, мгновенно оборвав возмущённый выкрик учеников вокруг. Он рухнул на парту, лицо застыло в удивлении. Третий выстрел был для Иванова: он бросился к двери, но не успел — кровь разлетелась по доске.
Учитель стрелял убивая будто конкретно зная кого, а не просто в приступе безумия.
В кабинете остались три девушки — Воронова, Анна Петрова и Екатерина Соколова, — и Дмитрий Лебедев. Воздух был пропитан пороховыми газами, а глаза выживших расширились от ужаса. Воронова, обезумев, побежала к окну, пытаясь разбить стекло, но Дима, неожиданно быстрый, схватил её за волосы и жестоко потащил по полу к учителю, стоявшему у доски с револьвером.
— Время спать, милая, — прошипел он, прежде чем учитель хладнокровно выстрелил, ей прижатой каленом Лебедева к полу, в затылок.
Анна и Екатерина дрожали, забившись в угол класса, подальше от безумцев. Петров отложил револьвер, повернулся к ним.
— Достаточно, — его голос был спокоен, как будто только что не произошло ничего страшного. — Лебедев, садись. Вы сделали своё дело.
Лебедев покорно опустился на место. Его лицо выражало почти болезненное спокойствие, как у человека, который всю жизнь ждал этого момента. Екатерина обхватила себя руками, стараясь не смотреть на тела, лежащие вокруг. Анна же, несмотря на дрожь, держалась прямо. Она была бледна, но её глаза смотрели на Петрова с вызовом.
— Ну, а теперь, — заговорил он, подходя ближе, — мы можем перейти к сути. Анна, ты знаешь, почему ты всё ещё жива?
— Нет, — ответила она, голос её был тих, но уверенный.
Петров усмехнулся.
— Мое предложение выйти за меня ты отвергла из-за убеждений… я знаю… Ты мне все ещё нравишься. Не просто как ученица. Как женщина. Ты сильная, верная своей вере. Но твоя вера... она ложная. И я докажу это.
Анна нахмурилась, её взгляд стал твёрже.
— Моя вера — это не ваша игра, Сергей Николаевич. Её нельзя разобрать на части.
— Вот тут ты ошибаешься, — сказал он, садясь за парту напротив неё. — Вера — это итерация. Прототип. Я ведь объяснял, но суть совсем не в этом… суть в том что сегодня я уже показал реальный мир нашим товарищам из этого класса….
Екатерина, сидящая рядом, пробормотала:
— Оставьте её в покое... вы сошли с ума.
Петров бросил на неё взгляд, полный презрения.
— Ты, Соколова, молчи. Тебя оставили в живых лишь потому, что она, — он указал на Анну, — попросила. А ты должна быть благодарна.
Анна встала. Её голос дрожал, но она не отводила взгляда.
— Бог есть. И вы это знаете. Если бы вы действительно не верили, вы бы не убивали.
— Ах, вот как, — усмехнулся Петров. — Ты думаешь, что я пытаюсь доказать что-то себе? Нет, милая. Я пытаюсь спасти тебя. Твоя вера уничтожает тебя. Ты дала обет не выходить замуж, не иметь детей. Ты молишься перед иконами, будто они ответят. Ты жертвуешь собой ради лжи. И это я не потерплю. Как советский человек не понимаю.
Анна подошла ближе. Екатерина дёрнула её за рукав, но та не остановилась.
— Вы не знаете, что значит вера, Сергей Николаевич. Вы можете убить меня, но вы не убьёте Бога. Вы не уничтожите истину.
Петров поднялся. В его глазах горел странный огонь, смесь ярости и восхищения.
— А если истина в том, что Бога нет? Что жизнь — это просто цикл, механизм, который заканчивается не смертью, а переходом в новую реальность? Ты готова услышать правду?
— Я уже её знаю, — твёрдо ответила Анна.
Петров наклонился ближе, его лицо оказалось всего в нескольких сантиметрах от её.
— Тогда я заставлю тебя поверить. Ты станешь моей женой. И я избавлю тебя от иллюзий. Ты перестанешь быть куклой.
Екатерина вскочила, заслонив Анну.
— Вы — безумец! Оставьте её!
Петров поднял револьвер и направил на неё.
— Лебедев, сядь. Твой выход позже. А ты, Катя... выбирай: уйти или умереть.
*****
Катя бежала по тёмной улице, спотыкаясь о выбоины в асфальте. Её ноги деревенели, но она не могла позволить себе остановиться. Сердце колотилось где-то в горле, а мысли путались, перескакивая от ужаса к надежде. Она ворвалась в дом местного участкового, едва переводя дух.
— Там... в школе... убивают! — выдохнула она, хватаясь за косяк двери.
Участковый, пожилой мужчина с добрыми, но уставшими глазами, сначала оторопел, а потом схватил кобуру с пистолетом. Вместе с ним она побежала обратно. По пути они встретили двух мужчин с завода, которые присоединились. Группа поспешила в школу.
Дверь класса была открыта, свет лампы вырывался в тёмный коридор. Участковый жестом велел всем замолчать, осторожно вошёл внутрь.
Картину, которая предстала перед ними, никто не мог ожидать. На полу, среди перевёрнутых парт и разбросанных бумаг, лежали тела учеников, убитых выстрелами. Среди них — Анна и Сергей Николаевич, с отверстиями в затылках. Их позы были странными, словно они упали одновременно, подчиняясь невидимой руке.
За учительским столом сидел Дмитрий Лебедев. Он был спокоен, даже слишком. Его руки лежали на столе, взгляд блуждал по комнате, будто он наслаждался произведённым хаосом.
— Это только начало, — сказал он, заметив вошедших. Его голос был мягким, почти успокаивающим. — Вы не понимаете, что здесь произошло. Это первый этап. Скоро вы увидите чудо.
Участковый шагнул вперёд, вытаскивая пистолет.
— Руки на стол! — рявкнул он. — Немедленно!
Дмитрий улыбнулся, будто всё происходящее его забавляло.
— Вы боитесь. Но не стоит. Всё это... ненастоящее. Мой учитель вернётся, как Христос. Нужно только подождать. Он воскреснет, и вы увидите правду. Тогда всё станет ясно.
— Ты убил их, сукин сын! — один из рабочих сорвался с места, замахнувшись гаечным ключом.
— Нет, — спокойно ответил Дмитрий, не двинувшись. — Это был не я. Это... они. Они не были готовы увидеть истину. Но учитель... Он покажет. Ему нужны только ваши глаза.
Рабочий с силой ударил. Дмитрий даже не попытался защититься, упал на пол с рассечённым лбом, но не издал ни звука. Участковый быстро заковал его в наручники.
— Это бред, — пробормотал второй мужчина, обводя взглядом комнату. — Его надо в дурку. Или к чёрту на расстрел.
— Сначала допрос, — хрипло ответил участковый, поднимая Дмитрия. — Узнаем, что здесь творится.
Катя, стоявшая у двери, с ужасом смотрела на тела. Её взгляд упал на Анну, лежащую на полу с искажённым лицом.
— Это всё не должно было так закончиться... — прошептала она.
Дмитрий вдруг хрипло рассмеялся.
— Закончиться? Это не конец, глупая. Это лишь начало. Вы все скоро поймёте.
***** КОНЕЦ ПЕРВОЙ ЧАСТИ