Вместо эпиграфа :
“Конечно, жить в России очень тяжело, во многих отношениях. Особенно сейчас, когда все увеличивается систематическое удушение мысли. Но не ibi patria, ubi bene, и служение ей — всегда жертва. И пока хватает сил, дезертировать нельзя. В отдельности влияние каждого культурного человека на окружающую жизнь может казаться очень скромным и не оправдывающим приносимой им жертвы. Но как только один из таких немногих покидает Россию, видишь, какой огромный и невосполнимый он этим приносит ей ущерб; каждый уходящий подрывает дело сохранения культуры; а ее надо сберечь во что бы то ни стало. Если все разойдутся, в России наступит тьма, и культуру ей придется вновь принимать из рук иноземцев. Нельзя уходить и смотреть через забор, как она дичает и пустеет. Надо оставаться на своем посту. Это наша историческая миссия…”
(сентябрь 1924 года, из письма в сестре, Елизавете Леонидовне Миллер)
Лозинский не стал "смотреть через забор", как дичает его родина. Он верил в своё предназначение – «дело сохранения культуры» в России.
Не буду скрывать, в истории нашей литературы есть поэты и писатели, которых, несмотря на их какие-то их человеческие слабости, считаю эталоном мужчин: М. Лозинский, Н. Гумилёв, М. Волошин, А. Вересаев, К. Паустовский, М. Зощенко, С. Маршак, М. Пришвин - вот неполный список. Почти все они жили на рубеже XIX и XX веков.
Сегодня – о Лозинском. Всегда покоряли истории о нём, рассказанные очевидцами.
Например, о рыцарском отношении к Ахматовой : Михаил Леонидович всю жизнь в каждый день рождения Анны Андреевны отсылал ей букетик цикламенов. А ещё возил за собой её простенький портрет.
Когда в эвакуации ей рассказали, что Лозинский из Ленинграда "захватил" вместе с рукописью "Божественной комедии" её портрет, она отреагировала так:
"Милый Лозинька! Верный друг. Это портрет, который сделал Судейкин. Карандашный набросок. Мы с ним забежали в редакцию (забыла какую!), Сережа Судейкин сказал: "Как Вы красиво сидите!" и нарисовал на бумажке. Потом бросил бумажку, и мы пошли."
Лозинский был секретарем редакции, подобрал рисунок, отдал его в рамку и всю жизнь с ним не расставался
(«Записки об Ахматовой» Л. Чуковской).
Есть ещё одна очень милая история: Ахматова любила придуманный ею знак препинания – запятая/тире и часто использовала его в своих стихах, ссылаясь на Лозинского, который сказал ей :
“Вообще такого знака нет, но вам можно”
(А. Найман, “Рассказы о Анне Ахматовой)
А вот ещё – забавная, о его детях, сохранившаяся в дневнике Корнея Чуковского от мая 1919 года:
«Нет, это не должно умереть для потомства: дети Лозинского гуляли по Каменноостровскому — и вдруг с неба на них упал фунт колбасы. Оказалось, летели вороны — и уронили, ура! Дети сыты — и теперь ходят по Каменноостровскому с утра до ночи и глядят с надеждой на ворон».
Лозинский преданно любил свою жену, она отвечала ему тем же. Оба они умерли в один и тот же день и в один день похоронены. Татьяна Борисовна, убедившись, что Михаил Леонидович находится накануне кончины, приняла яд. Без капли иронии – просто Ромео и Джульетта Советской России ХХ века.
Но не эта история не даёт мне покоя. В 1921, когда на Гумилева (с кем они были дружны с детства) завели расстрельное дело, в его квартире 5 августа была устроена засада, чтобы отловить врагов народа. Новость о засаде быстро распространилась среди знакомых. Предупредили и Лозинского, но вместо того, чтобы поступить, как многие, Лозинский прямым ходом отправился на эту квартиру и, войдя, поцеловав руку хозяйке дома (Анне второй), спросил ровным голосом: «Дома ли Николай Степанович?» Этот его поступок нельзя объяснить с точки зрения здравого смысла – почему? зачем?
Тайная пружина его поступка – загадка. Чтобы её разгадать, вновь и вновь вглядываюсь в его портрет.
Здесь он красивый блестяще образованный молодой человек, в котором чувствуется порода (не только дворянское семейное воспитание, но и разностороннее образование): в 1904 окончил с золотой медалью 1-ю петербургскую гимназию; занимался в Берлинском университете; закончил юридический факультет Петербургского университета; там же прослушал курс историко-филологического факультета, владел девятью языками.
С 1911 года круг его знакомств – акмеисты. Друзья-поэты утверждают, что в его жилах вместо крови – поэтическое вдохновение. Он непременный участник “Цеха поэтов”. Издаваемый ими журнал “Гиперборей”, выходит с непременным издательским участием Лозинского, все десять номеров. С 1914 года становится секретарем “Аполлона” Сергея Маковского. Окунается с головой в водоворот поэтической жизни. Ему посвящают стихи Ахматова, Гумилёв
Путешественник Гумилев кабинетному труженику Лозинскому
Как путник, препоясав чресла,
Идет к неведомой стране,
Так ты, усевшись глубже в кресла,
Поправишь на носу пенсне
И, не пленяясь блеском ложным,
Хоть благосклонный, как всегда,
Движеньем верно-осторожным
Вдруг всунешь в книгу нож тогда.
Стихи великого Тео
Тебя достойны одного.
А вот стихотворение Ахматовой «Он длится без конца», посвящённое М.Лозинскому
Он длится без конца — янтарный, тяжкий день!
О, как невыразима грусть, как тщетно ожиданье!
И снова голосом серебряным олень
В зверинце говорит о северном сиянье.
И я поверила, что есть прохладный снег
И синяя купель для тех, кто нищ и болен,
И санок маленьких такой неверный бег
Под звоны древние далеких колоколен.
1912 г.
Он и сам пишет стихи, согласно канонам акмеистов. Вот одно из них:
“Белая ночь”
Горят отдаленные шпили
Вечерних и светлых соборов,
И медля, и рея в сияньях,
Нисходит к зеркальным каналам
Незримая в воздухе ночь.
Печаль о земле озарили
Моря просветленных просторов,
И нам, в наших смутных блужданьях,
Так радостно — сердцем усталым,
Усталой мечтой изнемочь…
Безумная ночь опустилась
Над пепельно-нежной Невою,
И крылья торжественных ростров,
И легкие мачты — как тени,
Как сны, отраженные в снах.
И все, что прошло, только снилось,
Мы снова, как дети, с тобою,
Мы — светлый, затерянный остров
В спокойных морях сновидений,
Мы — остров на светлых волнах.
В 1914 г. начал работать в Публичной библиотеке в качестве библиотекаря и консультанта. В 1916 г. опубликовал сборник стихов “Горный ключ”.
Далее революция… и биография Лозинского делает невероятный зигзаг.
Мать, сестра, брат эмигрировали. Он остался, назвав этот свой поступок “исторической миссией”.
Но несмотря на свои убеждения Лозинский остаётся чужаком для советской власти. Ученик Михаила Лозинского, поэт-переводчик Игнатий Михайлович Ивановский, рассказывает, как Лозинского где-то сразу после революции с целью проверки благонадёжности “… вызвали в Чека. Среди задаваемых ему вопросов был и такой:
— Юденич близко. Скажите честно, если в Петрограде начнутся уличные бои, на какой вы будете стороне?
— Надеюсь, что на Петроградской, — ответил Михаил Леонидович и был, под общий смех, отпущен.
Тогда это было еще возможно”
Конечно, возможно и то, что это только легенда, но сама реакция проверяемого, остроумная игра слов – это, бесспорно, было в характере Лозинского.
По крайней мере в истории с арестом Николая Гумилёва три года спустя он вёл себя похоже. После того, как Лозинский вместе с Гумилёвым и его женой до вечера просидели в комнате, их отвезли на Гороховую.
Следователь спрашивал задержанного о его отношении к Гумилёву (друг с детства), о взглядах Гумилёва (о политике не говорили), о собственных взглядах Лозинского (определил себя как “филологический демократ”, т. е. как человек, относящийся с уважением к народу, носителю языка, который он изучает).
— Ваше счастье, – сказал следователь, – что Вы попали на меня. Другой следователь посмотрел бы на это дело серьезнее. В будущем будьте осторожнее.
Следователь лукавил. Счастье Лозинского было в том, что он считался задержанным, а не арестованным по ордеру. К тому же родственники через знакомых вышли на влиятельного сотрудника ЧК, который и позвонил по телефону, чтобы Лозинского отпустили.
Потом был ещё арест. В ноябре 1927 года. За год до этого на I заседании Комиссии по изучению перевода он в заключительном слове упомянет расстрелянного Гумилёва:
Вот те мысли, которые руководили мною, когда семь лет тому назад я, следуя дружеским настояниям Николая Степановича Гумилева, пытался организовать во “Всемирной литературе” студию стихотворного перевода”.
И на этот раз обошлось, выпустили через 17 дней.
Затем была чистка соваппарата в 1929 году. И тут Лозинский отвечал честно, правда, допуская остроумную игру смыслов.
Из протокола допроса Рабоче-крестьянской инспекции Лозинского, сохранившегося в Санкт-Петербургском центральном государственном архиве литературы и искусства.
ВОПРОС: Как Вы отнеслись к попыткам интеллигенции игнорировать Октябрь
ОТВЕТ помолчав: Это крупное событие, которое пришлось пережить, я принадлежал к типу созерцателей. Человек, в стороне стоящий. Мне не стоило труда и внутреннего перелома понять, что здесь делается на глазах история и люди, которые подтолкнули, этот курс был курсом исторически верным.
ВОПРОС: Как Вы отнеслись к волне противодействия революции.
ОТВЕТ: Я не сочувствовал, я видел, что ничего не выйдет, слишком силен толчок. Исторически это неизбежный толчок.
ВОПРОС: Поскольку Вы здесь, как Вы относитесь к эмиграции, в частности Ваш брат — эмигрант.
ОТВЕТ: Да, но он не политик, он просто ученый, не имею сейчас с ним сношений и его мнения не знаю.
ВОПРОС: Считаете ли Вы эмиграцию врагом СССР.
ОТВЕТ: Да, конечно врагом.
Для него честь и честность – слова одного ряда. Ни в чём не покривил душой.
Несмотря на некую двусмысленность ответов об СССР и эмиграции, в личном деле сотрудника Государственной Публичной Библиотеки М.Л. Лозинского есть документ, где в графе “Проходил ли чистку госаппарата ГПБ V–VI — 1930” отмечено: “Считать проверенным”.
Однако сей документ не избавил Михаила Леонидовича от постоянных обысков и суда. И в 1932 году Лозинский был арестован и условно осужден на три года по стандартному обвинению в антисоветской пропаганде и агитации, каковыми посчитали его работу со студентами-студийцами. Помогла Лозинскому (через М. Горького) избежать ареста, суда и ГУЛАГА Екатерина Павловна Пешкова, к которой обратилась жена поэта и переводчика – Татьяна Борисовна.
Получить реальный срок и исчезнуть навеки он мог и после убийства Кирова. 10 марта 1935 г. Михаил Лозинский был уволен из библиотеки — семья его попадала в так называемый “Кировский поток”- массовое выселение дворян из Ленинграда. Но студенты I курса физического факультета ЛГУ – юные влюбленные восемнадцатилетний Никита Толстой и девятнадцатилетняя Наташа Лозинская спешно зарегистрировали брак. Это дало основание близкому к верхам А.Н. Толстому ходатайствовать об исключении Лозинских из печального списка.
(Небольшое отступление. Внучка Лозинского рассказывала: «Поначалу брак был фиктивным. Каждый ещё несколько лет жил в своей семье, поскольку оба были слишком юные. А затем в этом счастливом браке было семеро детей». Одна из девочек, рожденных в этом браке, известная телеведущая Татьяна Толстая.)
Когда его отпустят (этих дней, проведённых в тюрьме, до конца своей жизни Михаилу Леонидовичу хватит с избытком), он признается, что “настаёт время, когда говорить своим голосом опасно”.
Поэтому Лозинский много работает над переводами западной классики. В его переводе в СССР выходят произведения таких классиков, как У. Шекспир, Р. Б. Шеридан, Ж. Б. Мольер, М. Сервантес, П. Корнель, Лопе де Вега, Ромен Роллан, Ш. Бодлер… Переводит он и восточных поэтов, таких, как Фирдоуси, Саят-Нова, Н. Бараташвили….
Потом был упорный труд над "Божественной комедией" Данте, Сталинская премия, дававшая важную привилегию : лауреатов Сталинской премии не обыскивали.
Редактировал и помогал с трудностями перевода молодым (и не очень молодым) переводчикам. Друзья прозвали его Петронием. Это имя римского поэта, известного своей универсальной образованностью и непогрешимым вкусом, подошло Лозинскому как нельзя лучше. С неумолимой объективностью Лозинский разрешал спорные вопросы переводов, и обе стороны заранее считали его приговор окончательным.
31 января 1955 года его не стало. На гражданской панихиде в Союзе писателей о нём скажут:
“В жизни Михаила Лозинского не было ни одного коварного, ни одного лицемерного поступка, ни одного темного пятна” …
Ахматова сказала о Лозинском другое:
“Он всегда и во всем был готов помогать людям”.
Рыцарь без страха и упрёка, он выдержал все испытания жестокого века.
Реабилитация его состоялась только в 1989 году, через 34 года после его смерти.