Пастернак задумал стихотворение в Рождественский Сочельник 6 января 1947 года – и уже 7 февраля 1947 года, то есть через месяц, послал его поэтессе В.К. Звягинцевой, а через пару дней – и пианистке М.В. Юдиной. Последняя отозвалась с полным восторгом: «Если бы Вы ничего кроме Рождества не написали в жизни, этого было бы достаточно для Вашего бессмертия на земле и на небе».
Стихотворение «Рождественская звезда» оценили многие. Николай Заболоцкий считал, что его следует повесить на стену и снимать перед ним шляпу каждый день. Не знаю, правда ли каждый, но сегодняшней ночью, в такой же Сочельник, какой был 77 лет назад, – точно.
Иосиф Бродский отмечал, сколь много Пастернак вместил в свои строки: «В рождественском стихотворении у Пастернака вообще много всего — и итальянская живопись, и Брейгель, какие-то собаки бегут и так далее и так далее. Там уже и замоскворецкий пейзаж». Действительно, Пастернак ювелирно работает со словом – отсылает и к Брейгелю, и к Босху, и к Саврасову. И сам же подсказывает эти свои отсылки в строчках: «всё будущее галерей и музеев».
«Рождественская звезда» входит в «Стихотворения Юрия Живаго», семнадцатую главу романа «Доктор Живаго». В самом начале романа, по пути на елку к Свентицким, Юрий Живаго думает как раз о том, чтобы «написать русское поклонение волхвов, как у голландцев, с морозом, волками и темным еловым лесом». А позднее – пишет.
Стояла зима.
Дул ветер из степи.
И холодно было младенцу в вертепе
На склоне холма.
Его согревало дыханье вола.
Домашние звери
Стояли в пещере,
Над яслями теплая дымка плыла.
Доху отряхнув от постельной трухи
И зернышек проса,
Смотрели с утеса
Спросонья в полночную даль пастухи.
Вдали было поле в снегу и погост,
Ограды, надгробья,
Оглобля в сугробе,
И небо над кладбищем, полное звезд.
А рядом, неведомая перед тем,
Застенчивей плошки
В оконце сторожки
Мерцала звезда по пути в Вифлеем.
Она пламенела, как стог, в стороне
От неба и Бога,
Как отблеск поджога,
Как хутор в огне и пожар на гумне.
Она возвышалась горящей скирдой
Соломы и сена
Средь целой вселенной,
Встревоженной этою новой звездой.
Растущее зарево рдело над ней
И значило что-то,
И три звездочета
Спешили на зов небывалых огней.
За ними везли на верблюдах дары.
И ослики в сбруе, один малорослей
Другого, шажками спускались с горы.
И странным виденьем грядущей поры
Вставало вдали все пришедшее после.
Все мысли веков, все мечты, все миры,
Все будущее галерей и музеев,
Все шалости фей, все дела чародеев,
Все елки на свете, все сны детворы.
Весь трепет затепленных свечек, все цепи,
Все великолепье цветной мишуры…
…Все злей и свирепей дул ветер из степи…
…Все яблоки, все золотые шары.
Пастернак здесь впускает будущее в прошлое: волхвы еще идут, но Рождество уже свершилось. Это напоминает конец литургии, когда вспоминают будущее: Крест, Гроб, тридневное Воскресение, на Небеса восхождение, одесную седение, Второе и славное паки Пришествие.
Пастернак прокладывает путь Рождества через иконопись, европейскую живопись, через мир детства, через вещественность праздника — а потом сталкивает со злым и холодным миром без Бога в самой яркой контрастной сцене. Действие возвращается в пространство рождественской ночи, становится спокойно, хорошо, и Рождество длится, длится и не заканчивается.
Часть пруда скрывали верхушки ольхи,
Но часть было видно отлично отсюда
Сквозь гнезда грачей и деревьев верхи.
Как шли вдоль запруды ослы и верблюды,
Могли хорошо разглядеть пастухи.
— Пойдемте со всеми, поклонимся чуду, -
Сказали они, запахнув кожухи.
От шарканья по снегу сделалось жарко.
По яркой поляне листами слюды
Вели за хибарку босые следы.
На эти следы, как на пламя огарка,
Ворчали овчарки при свете звезды.
Морозная ночь походила на сказку,
И кто-то с навьюженной снежной гряды
Все время незримо входил в их ряды.
Собаки брели, озираясь с опаской,
И жались к подпаску, и ждали беды.
По той же дороге, чрез эту же местность
Шло несколько ангелов в гуще толпы.
Незримыми делала их бестелесность,
Но шаг оставлял отпечаток стопы.
У камня толпилась орава народу.
Светало. Означились кедров стволы.
— А кто вы такие? — спросила Мария.
— Мы племя пастушье и неба послы,
Пришли вознести вам обоим хвалы.
— Всем вместе нельзя. Подождите у входа.
Средь серой, как пепел, предутренней мглы
Топтались погонщики и овцеводы,
Ругались со всадниками пешеходы,
У выдолбленной водопойной колоды
Ревели верблюды, лягались ослы.
Светало. Рассвет, как пылинки золы,
Последние звезды сметал с небосвода.
И только волхвов из несметного сброда
Впустила Мария в отверстье скалы.
Он спал, весь сияющий, в яслях из дуба,
Как месяца луч в углубленье дупла.
Ему заменяли овчинную шубу
Ослиные губы и ноздри вола.
Стояли в тени, словно в сумраке хлева,
Шептались, едва подбирая слова.
Вдруг кто-то в потемках, немного налево
От яслей рукой отодвинул волхва,
И тот оглянулся: с порога на деву,
Как гостья, смотрела звезда Рождества.
В 1957 году для публикации в «Литературной Москве» Казакевич предложил Пастернаку переименовать стихотворение, назвать его «Старые мастера» с тем, чтобы религиозный смысл хотя бы формально переместился в сферу как раз изобразительного искусства. Пастернак отказался. Ему почудилось в таком уступке предательство веры. О религии он говорил: «Я был крещен своей няней в младенчестве. Это оставалось всегда душевной полутайной, предметом редкого и исключительного вдохновения». В конце стихотворения всё затихает, гаснет, действия становятся медленными, замирает мир – а над ним сверкает звезда, созвучная прилагательному «сияющий» в строфе до.