Лечили меня в Туле. Город очень пострадал от фашистов, но смог восстановиться. Каждый день к санитаркам приходили помощницы. Это были девочки лет по тринадцать-шестнадцать. Они приносили им тёплую воду, чтобы те могли помыть раненых. Помню, как девчата отворачивались, при виде голого мужчины. Я прикрывался, а другие из-за ранений не могли. Моё лечение затянулось на три месяца.
К нам в палату приходил доктор. Глядя на нас, он убирал с глаз слёзы.
- Вот победим, что дальше? – спрашивал он.
- Дальше, доктор, мир будет! – отвечали раненые.
Для нас-то всё было ясно.
- Мир будет, когда на планете ни одного человека не останется, - сказал доктор.
Половина из нас не понимали, почему на планете будет мир, если на ней не будет людей.
После выписки из госпиталя, я в свой полк не попал. Направили в десантную роту капитана Строгонова. Там я снова командовал взводом, но теперь всё было гораздо сложнее, так как мы находились на территории другого государства. В каждой роте был особист, он как гриб вырастал в нужном, по его мнению, месте. Случилось, что мы вышли к оврагу, где увидели тела мёртвых женщин. В метрах пяти полька обрабатывала огород. Ловко орудуя тяпкой, она сбивала сорняки.
- Кто в овраге? – спросил я у неё.
Она долго молчала, даже очень долго.
- Зуд (евреи), - наконец ответила женщина.
- А чего не похороните? Люди лежат как падший скот!
- Пану красному командиру надо, то пусть хоронит! – ответила женщина со злобой.
Полька отвернулась, а я доложил о находке командиру роты. Вечером приехали бойцы. Они выкопали большую могилу, куда уложили тела убитых женщин.
- В затылок стреляли. Каждой, - командир похоронной команды сдул пыль с папиросы, - сержант, дай мне хоть одного, кто это сделал. Десять наручных часов с меня.
Такая благодарность меня не заинтересовала.
Есть или пить что-то местное, категорически запрещалось. Как-то я увидел, что польская женщина набирает в чистое ведро воду из бочки, куда стекала дождевая вода, хотя колодец был от неё в трёх метрах. Приказ командования стал более чем ясен. Угостить нас хотели везде. Только зашли в деревню или село, так местные бежали с угощением. Протягивали нам солёное сало, хлеб, квашенную капусту, но посуду требовали вернуть. Я видел как мои десантники, выбросили всё это на дорогу, чуть отъехав подальше от «благодарных» жителей. Травили нас, чего скрывать! В артиллерийской роте капитана Карасёва издохли все лошади. Их напоил местный пастух. Жутко было видеть бьющихся в агонии животных. А мы ведь не с войной пришли!
Города и сёла были немцами хорошо укреплены, особенно кирпичные дома. Их стены не сказать, что толстые, но сложены как надо. Наша пушка бьёт, а только кирпичная крошка отскакивает. Тяжко было! Вдобавок немцы рушили дома. Валуны из кирпича они стаскивали к перекрёсткам дорог, делая из них баррикады. Две таких мы взяли с боем. От взвода осталось три человека.
Пополнение приходило ежедневно. В основном это были бойцы вернувшиеся из госпиталя, но были совсем молодые ребята, которых только и научили что стрелять. Как-то привезли нам в помощь чехословаков. Их где-то из плена освободили. Что запомнилось. До боя они подчинялись нашим командирам, но когда дело доходило до схватки, они действовали по своему усмотрению. Из десяти прибывших в мой взвод, выделялся один. Имя у него было мудрёное, мы нарекли его на русский манер Сева. Если случался бой, когда мы были от противника на расстоянии броска гранаты, то он отбрасывал автомат и шёл в рукопашную. Я спросил его как-то: «Почему не стрелял?», а он мне: «Я близко хочу!». Видно «хорошо» досталось ему от фрицев!
После нескольких дней ожесточённых боёв наш полк вывели в тыл на отдых. Разместились мы в небольшом городке, по нашим меркам село, только дома кирпичные и земли у каждого хозяина дай Бог. На второй день бойцы отошли от схваток с противником, на любовь потянуло. Надо сказать, что при каждой части был санитарный взвод, а там кто? Девушки! Вот они и наведывались к ним в гости. Да так настойчиво (местного вина было много), что их командир, младший лейтенант Бояркина, не выдержала. Когда пятеро подпитых мужчин стали ломать дверь в комнату медсестёр, она выпустила в неё длинную очередь из автомата. Убила троих, но за данный проступок ей ничего не было.
Через три дня те самые медсёстры нам «отомстили». Пришёл приказ всем бойцам сделать прививку. От чего, для чего – кто говорил! Это потом стало известно, что нам кололи пенициллин. Было смешно смотреть, как бойцы, которые врагу в лицо смотрели, грызли его зубами, боялись укола.
Перед нами был большой город. Спасибо командирам, предупредили, что он хорошо укреплён. Тут головой надо было работать, а не автоматом. В каждом взводе были штурмовые группы. Пока остальные атакуют, они ждут своего часа. Одной из таких групп назначили командовать меня.
Длинная, насколько было видно, улица была вся в завалах. Нам придали три танка. Тридцатьчетвёрка машина хорошая, но на поле, а тут город! Из каждого окна летели магнитные мины и заряды из фаустпатронов. Танкисты больше зависели от нас, чем мы от них. Одинокий танк на улице немцы подбивали быстро. Рослых и крепких бойцов вооружили трофейными МГ, а ещё у нас было много немецких гранат. За каждой штурмовой группой шли бойцы, которые несли уже снаряжённые ленты для пулемётов и тасканки с немецкими гранатами.
Двухэтажный дом встретил нас огнём. Немцы стреляли из всего, что у них было. Первый танк вспыхнул, его экипаж не успел выбраться. Два других стреляли из пушек, разрушая здание. Но вот загорелся второй танк, а за ним третий, а мы и половину улицы не прошли! Танкисты присоединились к нам, я тогда в первый раз увидел автоматы ППС, они были вооружены ими. Мы брали улицу дом за домом. В саду одного из них стояла немецкая пушка, её расчёт сбежал. Танкисты быстро её освоили. Буквально через пять минут, они уже из неё стреляли.
Поднявшись на второй этаж, я бросил в дверной проём гранату, услышал крик. Так кричит человек, когда ему очень больно. Нажав на курок автомата (да простят меня читатели. Авт.), я понял, что у меня кончились патроны. Из-за угла вышел немецкий солдат, он был ранен, но опасен, так как держал в руках карабин. Откуда ни возьмись, появился тот самый чехословак Сева, он закрыл меня своим телом. Погиб. Немца я забил до смерти прикладом автомата.
Лишь когда стемнело к нам подошло подкрепление.
- Живой, старшой? – спросил кто-то, я чувствовал, что вот-вот потеряю сознание.
- Сержант! – я едва смог сказать всего одно слово.
- Старшой! И звезда тебе пришла! Сейчас санитары подойдут. Держись!
Я не чувствовал боли, хотелось только одного – чтобы рядом не стреляли!
Госпиталь. Теперь я лежал не на полу, а на настоящей кровати с матрасом.
- Пей служивый, - женщина, которая годилась мне в бабушки, поднесла к моему рту кружку.
- Со мной что? – спросил я.
- А хорошо всё. Детей заведёшь. Ноги осколками посекло. Пей ещё.
После выписки из госпиталя я узнал, что мне присвоено звание старшего сержанта, и я награждён вторым орденом Красной Звезды.
Перед нами был Берлин! Бойцы произносили название этого города с ненавистью. Прибыв в штаб, я увидел знакомое лицо.
- Здравия желаю, товарищ капитан!
Передо мной стоял бывший мой командир роты Долгих.
- Приветствую, приветствую! Вижу, растёшь в званиях!
- Так и Вам звёздочка прибавилась!
Мы обнялись, как давние друзья, стоящие рядом бойцы смотрели на нас с удивлением.
- Вечером ко мне зайди, поговорим, - сказал капитан Долгих.
- Вы опять за меня всё решили?
- Да. Смотрел списки прибывших. Нужен ты мне.
- Приказ, есть приказ, - ответив, я улыбнулся.
Я настроился на дружеский вечерний приём у командира роты, но всё вышло не так.
- Смотри, - капитан Долгих показал на карту города, - роте нужно пройти между парком и кладбищем.
- Там же мёртвые, чего их бояться?
- Склепы у них бетонные, в каждом огневая точка. Пулемёт, а где и два. Тихо пройди, даже мышей не пугай.
- Теперь ясно.
- Здесь, - капитан ткнул карандашом в точку, - остановись. Закрепись. Жди наступления. Иван Петрович, победим?
- Помните, как меня звать?
- Я всех помню, даже тех, кого уже нет.
- Я всё понял. Утром будем на месте.
Сырая ночь. До того сырая, что пропитала водой наше обмундирование насквозь. Возле кладбища я остановил взвод.
- Дорогу проверьте, под ноги смотрите, - отдал я приказ разведчикам.
Прошёл час.
- Если вдоль забота погоста идти, то безопасно, - доложили мне.
- Идём! – принял я решение.
Немецкое кладбище отличалось от русского. Склепы, скульптуры, каменные памятники. А кресты-то какие! Выше роста человека! Добрались до места, которое указал капитан.
- Сейчас тихо! Кто закурит, пристрелю после боя! – скомандовал я.
Стрелять никого не пришлось. Через минут пять началось такое, что саму бы выжить! Снаряды, мины, да что только не летело над нашими головами. Сдвинув каменную плиту, я спустился в подвал оного из склепов, его стены дрожали от разрывов. Посветив фонариком, увидел троих немецких солдат, они были напуганы грохотом не меньше нас. Отбросив своё оружие, они седели за гробом, стоящим на постаменте. Мы устроились рядом. Оставалось только обняться. Что было в моей голове? Обида? ДА! Меня с бойцами обстреливали СВОИ!!!
Как только кончилась наша артподготовка, я вывел немцев наверх. Привязав их к каменному кресту траурной лентой, повёл бойцов по кладбищу. Забросали гранатами три немецких пулемётные точки, шестнадцать вражеских солдат взяли в плен. Вязали их тем, что нашли на могилах. Один из подростков, гитлерюгент, показал, где стоят пушки. Все их три расчёта мы уничтожили. Найденные нами немецкие гранаты, мы бросили в обнаруженный вражеский блиндаж. Веселились от души! Как меня оттуда раненого вынесли, я уже не помню.
Доктор посмотрел на меня, хорошего в его взгляде не читалось.
- Металла в Вас, молодой человек, больше чем в бомбе! Списываю! – сказал он.
- Нельзя меня списывать, война не кончена!
- Это мне решать! Лечитесь.
Через две недели мне всё-таки удалось уговорить доктора не отправлять меня домой. Раны зажили, я был готов к службе.
Двадцать второго мая я сел в поезд, он шёл домой. Кончилась война! Мы ПОБЕДИЛИ! Выпрыгнув из вагона на своём полустанке, я встретил Светлану Петровну, маму моего одноклассника.
- Ваня приехал! – вскрикнула она, - а Никитку моего не видел?
- Не видел! Фронт большой.
Я подошёл к родному дому. На улице никого не было. Сев на скамейку, облокотился на ограду палисадника. Из ворот вышел отец.
- Пришёл?- спросил он.
- Пришёл, - ответил я.
Тятя, обнимая меня, царапал щёки о мои награды. Я первый раз в жизни видел, чтобы мой отец плакал.