Русский язык метафизичен. Что я имею в виду, говоря так? Во-первых, то, что из анализа внутренней структуры слова можно получить некое неочевидное знание о явлении или предмете, этим словом обозначаемом. А во-вторых, что связи между словами или даже внешняя похожесть слов способна отражать сущностную связь между обозначаемыми ими предметами и явлениями. Например, если два слова являются однокоренными, то связь между тем, что они обозначают, не только сугубо лингвистическая, но и сущностная. А иногда связь возникает даже между не однокоренными словами, и более того, имеющими разную этимологию. В этом случае метафизическая связь оказывается выше лингвистической.
К выводу о сверхлингвистической метафизичности русского языка я пришёл, размышляя о связи между такими словами, как цель и целое. Формально они не являются однокоренными: у первого корень «цель», у второго — «цел». Происхождение у них тоже разное: целый — древнее русское слово, а цель — заимствование из немецкого языка. Более того, в современном языке слово «целое» используется в первую очередь как характеристика явлений объективной реальности и обозначает нечто единое, неразделённое. А «цель» — это категория человеческой субъективности, поскольку это слово выражает намерение человека чего-то достичь или куда-то попасть. Вроде бы, на этом любой анализ метафизической связи между словами «целое» и «цель» следует закончить, дабы не впасть в антинаучность.
Однако я предлагаю не торопиться. Давайте попробуем вчитаться в цитаты из трактата «Идея» ныне почти забытого русского философа XIX века Памфила Юркевича.
1. «Сущность неотделима от вещи, которой она есть сущность; её истинное и первоначальное бытие есть в этой самой первоначальной вещи: идея имманентна явлению».
2. «Идея есть не только единство, но и целость».
3. «Идея вещи есть необходимая форма вещи, то, что даёт вещи этот, а не иной образ существования, то, что наделяет её отличительною и определённою действительностию».
4. «Форма составляет энергию натуры, или ту силу, которая влечёт материю к развитию и определённости... Идея есть не только основа всякого развития в природе, но и сама она в области природы подлежит процессу развития... Каждая последующая форма, утверждаясь на предшествующей как на своей материи, выступает всё в большем и большем совершенстве, природа приближается постепенно к чистой действительности, к совершеннейшему акту».
5. «В цели лежит совершенство вещи, но в ней же и истинная деятельность и истинная энергия её».
Что мы здесь видим? Очевидно, мы видим аргументы аристотелизма в его споре с платонизмом об идеях. Юркевич в своём историко-философском очерке пишет о том, что для Аристотеля идея как сущность и необходимая форма вещи не может лежать вне самой вещи и составлять некое отвлечённое бытие; напротив, идея обязана быть имманентной вещи и определять её индивидуальную форму «изнутри». Причём вещь в своём развитии обязана пройти через ряд этапов самостановления, пока не приобретёт всю свою возможную полноту как окончательную реализацию заложенных в ней потенций. Все вещи движутся от несовершенства и неполноты к совершенству и полноте, а движение есть переход от возможного к действительному.
И вот здесь-то, когда мы рассматриваем процесс движения вещи к «чистой действительности», мы и обнаруживаем метафизическую связь между словами «целое» и «цель». Идея — это целостность вещи, которая воплощает в себе её максимальную полноту и которая должно стать итогом, целью движения вещи от изначального несовершенства к финальному совершенству. Таким образом, целое, целостность — это и есть цель движения, то есть развития всех вещей и явлений в нашем мире. И хотя мы чаще всего считаем, что цель — это субъективистская категория и она существует только в нашем сознании, для аристотелевской метафизики цель движения вещи имманентна этой вещи, и если бы у вещи не было бы этой цели, в которой лежит совершенство вещи как полное раскрытие её идеи, у вещи не было бы и энергии для движения. Вот почему Аристотель выделил в числе причин движения, т.е. развития вещей, целевую причину. Более того, он даже предложил специальное понятие для обозначения энергии движения вещи к реализации её имманентной идеи, и это понятие включает цель и окончательный итог движения. Это понятие — «энтелехия», философы его хорошо знают, но в повседневный язык оно почему-то не вошло.
Вот так метафизическое учение об идеях показывает не просто близость и родственность, и уж тем более не просто внешнюю похожесть слов «целое» и «цель», а их фактическую тождественность на более высоком, нежели лингвистика, уровне. У каждой вещи теперь есть цель — достичь целостности как полноты бытия, максимума совершенства. Семя не остановится в развитии, пока не станет деревом, а человеческий эмбрион из клеточки обязательно превратится в человека, и ничто не остановит эту энергию натуры, кроме смерти.
В этом контексте все процессы в природе целесообразны, если целесообразность понимать метафизически — как соответствие развития вещи имманентной цели этого развития — полноты воплощения чистой потенциальности вещи в действительном мире. А что такое исцеление? Это возвращение вещи, чья целостность повреждена, её имманентно присущей полноты. Например, исцеление больного человеческого тела — это восстановление полноты его функциональных свойств, заложенных природой.
Пока что мы находились внутри круга натурфилософских проблем, но можно перейти и к человеческому миру. Что такое, к примеру, целомудрие? Исходя из вышеизложенного, это свод правил поведения, которые позволяют сохранить полноту функциональных свойств человеческого тела, причём речь вовсе не обязательно идёт о свойствах физиологических, поскольку человеческая полнота включает как сугубо материальное, так и духовно-нравственное и рационально-когнитивное измерения. Наконец, можно вспомнить и такое слово, как целеполагание: это, по сути, рецепция аристотелевской метафизики в повседневность социальной жизни, так как это понятие позволяет не только выбрать цель своих социальных усилий, но и определить их финальную целостность — образ, включающий все необходимые параметры достигаемой цели, равно как и не необходимые, которыми можно пожертвовать.
Итак, наш анализ позволил выявить глубинную, сверхлингвистическую, метафизическую связь между словами «цель» и «целое», а также множеством слов, которые содержат буквосочетание «цел», хотя они далеко не всегда являются однокоренными друг другу. И мы увидели, что уже в XIX веке философы свободно пользовались этими словами для переложения на русский язык метафизической наполненности древнегреческой лексики: оказалось, что имманентные связи между понятиями греческого языка вполне можно передавать по-русски. Неслучайно вышеупомянутый Памфил Юркевич, декан историко-филологического факультета Московского университета, считается одним из творцов русской философской лексики. Его, кстати, считал своим учителем Владимир Соловьёв, и нам ещё предстоит выявить его значение для русской философии. Как, кстати, и метафизичность русского языка как его пригодности для подлинного философствования.