Когда два года назад не стало моей сестры Лизы, наша семья навсегда изменилась.
Мы и раньше не были идеальной семьёй — кто вообще может похвастаться этим? — но её смерть расколола нас на части. Отец теперь почти не разговаривает, мама вечно занята благотворительными мероприятиями, а я… Я застрял. Сердитый, измотанный, отчаянно ищущий, на кого бы свалить вину.
Лиза была той самой невидимой ниточкой, что держала нас вместе. Она была тёплой, открытой, всегда смеялась. Люди тянулись к ней, как к огоньку. Она любила походы, фотографию, природу. Её смерть — официально признанная несчастным случаем — в чём-то даже была поэтичной.
Она сорвалась с тропы и упала в ущелье. Так, по крайней мере, гласил полицейский отчёт.
Но если это правда, почему мне кажется, что её дух так и не ушёл?
Лизин бывший парень, Матвей, никогда не был частью нашей семьи.
Они встречались около года, пока Лиза не порвала с ним. Она говорила, что он слишком контролировал её, был одержим. Постоянно писал, появлялся без предупреждения, делал язвительные замечания, когда она проводила время с друзьями. Однажды она даже пошутила, назвав его «человеком-липучкой».
Но шутки шутками, а всё это выглядело совсем не смешно.
После расставания Матвей не смог с этим смириться. Он продолжал писать, оставлял голосовые сообщения, даже присылал цветы на её работу. Лиза махнула рукой, сказав, что ему это скоро надоест.
Я тогда поверил ей. До тех пор, пока он не пришёл на порог нашего дома.
Это был дождливый четверг. Дверь открыла мама, и перед ней стоял Матвей с букетом лилий — любимых Лизиных цветов.
— Я просто хотел почтить её память, — произнёс он мягким голосом, слегка наклонив голову, будто пытаясь показать свою уязвимость.
Мама, которая никогда не умела отказывать, впустила его.
Матвей уселся на нашем диване и стал говорить о Лизе, словно знал её лучше, чем мы. Описывал её смех, улыбку, привычку заказывать блины с лишним сиропом. Отец молчал, сжав челюсть.
Когда Матвей наконец ушёл, я спросил маму, зачем она это сделала.
— Он тоже переживает утрату, — ответила она.
Но у меня было ощущение, что он вовсе не скорбит. Он выжидает.
В течение следующих месяцев Матвей продолжал появляться.
Он приходил на семейные шашлыки, праздничные ужины, даже на день рождения моего отца. Всегда без приглашения, всегда с каким-нибудь оправданием: «Ваша мама сказала, что это нормально» или «Я думал, Лиза хотела бы, чтобы я был здесь».
Родители, ослеплённые своей болью, закрывали на это глаза.
— Он безобиден, — говорила мама. — Просто скучает по ней.
Но это не было безобидно. Особенно, когда он начал задавать вопросы.
На прошлое Рождество Матвей прижал меня в кухне.
— Она была другой со мной, знаешь, — сказал он, облокотившись на столешницу.
Я напрягся.
— Что ты имеешь в виду?
Он улыбнулся той самой тонкой, пугающей улыбкой, которую я видел уже не раз.
— Она рассказывала мне то, чего не говорила никому другому.
— Например?
Улыбка стала шире.
— Например, что она не боялась смерти.
Той ночью я нашёл Лизины дневники.
Она записывала всё: свои мысли, планы, даже списки покупок. Большая часть была обычной, «Лизиной» — текст песен, каракули, случайные заметки.
Но потом я наткнулся на запись.
«Кажется, Матвей за мной следит. Он не перестаёт писать. Всё говорит, что знает то, чего не знаю я. У меня ощущение, что от него не избавиться».
Я показал это маме, надеясь, что теперь она поймёт.
Но она только отмахнулась.
— Лиза иногда была драматичной, — сказала мама. — Уверена, это ничего не значит.
Через несколько дней я увидел машину Матвея, припаркованную у нашего дома.
Это было не в первый раз. Раньше я тоже замечал её, стоящую на углу, но убеждал себя, что это совпадение. Теперь я знал: он следит не за нашей семьёй. Он следит за мной.
Неделю назад был день рождения отца.
Матвей снова пришёл. На этот раз с подарком, который якобы выбрала бы Лиза: альбомом с фотографиями туристических троп.
Я не выдержал. Вытащил его на улицу и задал вопрос в лоб:
— Что ты здесь делаешь?
Его улыбка не дрогнула.
— Почитаю её память, — ответил он.
— Лиза порвала с тобой. Она не хотела тебя видеть. Почему ты не можешь её отпустить?
Его глаза потемнели.
— Она тебе это сказала?
— Да.
Он сделал шаг вперёд, почти шёпотом произнеся:
— Она мне тоже многое говорила. То, чего не рассказывала никому.
А потом произнёс то, что я не забуду никогда:
— Я был там, на тропе.
У меня перехватило дыхание.
— Что?
Его улыбка стала холодной, пустой.
— Она не упала. Она смотрела мне в глаза и попросила отпустить её.
Меня замутило.
— Ты врёшь.
Он наклонил голову, словно изучая меня.
— Правда? Спроси себя: если она поскользнулась, почему она не закричала?
Той ночью я позвонил в полицию.
Я рассказал им всё: о преследованиях, записях в дневнике, его признании.
Когда они пришли к нему домой на следующее утро, квартира была пуста. Никакой мебели, никаких вещей, будто он там никогда не жил.
Прошла неделя.
Я так и не рассказал родителям о том, что он сказал. Не уверен, что они бы мне поверили.
Каждую ночь я проверяю замки. Каждую ночь лежу в постели, сжимая телефон, не в силах уснуть.
Вчера я снова решил заглянуть в Лизины дневники. Не знаю зачем. Может, искал ответы.
На последней странице, которая раньше была пустой, теперь было выведено лишь одно предложение, рваным, чёрным почерком:
«Он не следит. Он уже внутри».