Из драматургов в экономисты
В Москве поселились у родственников жены, в половинке комнаты за фанерной перегородкой. Безденежье было ужасающим, а надежды на литературные заработки и столичные гонорары быстро растаяли. Писателей в Москве было полно, зато не хватало экономистов. "Классического" образования Янчевецкого для этой профессии вполне хватало, и летом 1925 года он устроился в Госбанк, а в 1926-м уже был начальником канцелярии. Потом на целых два года его перевели в Самарканд, на должность экономиста Узбекского ВСНХ, а затем советника банка.
Все шло как нельзя лучше вплоть до 1927 года, когда в Ростове внезапно арестовали брата Дмитрия "за контрреволюционную деятельность", осудили – и отправили на 10 лет на Соловки. Этот арест "рикошетом" ударил по Василию – его немедленно уволили с государственной службы.
Теперь-то уже выхода точно не оставалось. Приходилось становиться писателем.
Изобретение советского исторического романа
Василий с супругой вернулись к родственникам в Москву, и, говорят, именно Мария Маслова настояла, чтобы он профессионально занялся литературой. Она взяла на себя и быт, и заработки, и работу личного секретаря – одним словом, сделала все, чтобы Василий спокойно занимался творчеством. Хотя дома, за фанерной перегородкой в коммуналке, это было непросто – и он на целый день уходил в библиотеку. В "Ленинке" у него скоро образовалось что-то вроде постоянного рабочего места – собственный стол у окна, где он просиживал над книгами целые дни. Проверял в своих рассказах и очерках каждую мельчайшую деталь, уточнял имена и даты… В 1928 году ему удалось опубликовать десяток рецензий на книги и пьесы и четыре небольших рассказа в журнале "Всемирный следопыт" под псевдонимом Василий Ян. С этого времени он пользовался только им, и с годами эта сокращенная фамилия как бы "приросла", заняла место настоящей (поэтому теперь и мы его будем называть именно так).
Пытаясь заключить договоры с издательствами, Ян придумывал все новые и новые темы. Но его истории все время крутились вокруг Средней Азии и Востока – мест, которые он знал и любил. Тут у него было мало конкурентов, а живой и образный язык убеждал читателя с первых строк. И все-таки прошло целых три года, прежде чем в издательстве "Молодая гвардия" вышла его первая книга – историческая повесть "Финикийский корабль".
Эта книжка 1931 года во многом определила принципы не только других книг Яна, но и вообще советского исторического романа, в котором почти всегда простые люди, выходцы из народа, являются носителями афористичной мудрости и противопоставляются богачам да тиранам.
О государственной необходимости
Другая задумка – трилогия об Александре Македонском – тоже отчасти заинтересовала издателей. Правда, договор удалось заключить только на одну книгу, "Огни на курганах", в которой рассказывалось, как храбрые и простые скифы противостоят иноземным захватчикам. Ян полагал, что уже знает, как писать "правильные" исторические романы, и вывел Александра жестоким самолюбцем, маниакально стремящимся к славе. Но не тут-то было! Рецензенты в издательстве, которые лучше понимали, "откуда ветер дует", сразу потребовали подчеркнуть полководческую гениальность Александра и "указать, что его жестокость обуславливалась государственной необходимостью, а подозрительность к ближайшим соратникам объяснялась упреждением измены".
Похоже, этот урок Ян сразу усвоил хорошо – и в дальнейших своих романах о жестоких правителях старался побольше упирать на "государственную необходимость". На этом же принципе работала и вся советская пропагандистская машина, сообщающая о сталинских жертвах как о необходимом зле ради высшего добра, так что с товарищем Яном ей было по пути.
Но для писателя этот путь оказался довольно тернистым. Книги приходилось по многу раз переписывать, убирая и вставляя целые главы. Гонорары задерживались, сроки отодвигались. Семья едва сводила концы с концами, у писателя начались проблемы со здоровьем. Болели ноги, он с трудом мог подниматься по лестнице в свою каморку на пятом этаже. К осени 1934 года (то есть когда Яну как раз исполнялось 60 лет) в разных издательствах плотно и безнадежно "застряли" три его книги. Он до сих пор был почти никому не известен, и изменить ситуацию могло только чудо.
Проклятие "Чингисхана"
И чудо, казалось, произошло. "Молодая гвардия" внезапно заинтересовалась темой Чингисхана и предложила договор на рукопись в 12 печатных листов. Ян взялся за работу с уже привычной добросовестностью и педантизмом – проверял в библиотеке все источники, придумывал афоризмы и собирал роман из фрагментов, как большое пестрое одеяло из лоскутков… Работа шла медленно, к сроку (к лету 1935 года) оказалась готова лишь часть рукописи.
И тут в издательстве сменился главный редактор, который потребовал переработать весь роман с начала и до конца. Как ни старался, Ян не мог выполнить эти требования. Договор расторгли. Он попробовал отправить уже готовую рукопись в "Советский писатель" – и там она была отвергнута.
Положение пожилого начинающего автора казалось безнадежным. Но вдруг в "Молодой гвардии" прошли аресты. Новый редактор в конце 1936 года возобновил договор с Яном, выплатив ему весь обещанный гонорар, и запустил книгу в производство. Рукопись "гнали" через многочисленные рецензии историков – ведь речь шла о тиране, и никто не хотел брать на себя ответственность за выпуск книги в свет. Но и отвергать ее тоже было опасно! Так и продолжалась эта неопределенность, пока не нашелся смелый человек – историк Исаак Минц, написавший положительный отзыв: "Книга яркая, интересная, важная, исторически верная!" Издатели вздохнули с облегчением – и запустили печатный станок.
Но "Чингисхан" как будто уносил из семьи Яна остатки благополучия. В 1937 году был повторно арестован брат Дмитрий (в 1938 году он умер в тюрьме от пыток). А в 1939 году, когда полученный за книгу гонорар наконец позволил писателю и его супруге начать обследования у врачей, произошел нелепый несчастный случай: 1 декабря Мария Маслова погибла от удара током от неисправного рентгеновского аппарата.
Сталинский идеал
Без своей жены Ян чувствовал себя потерянным ребенком. Он почти перестал выходить из дома, и даже необходимые для работы походы в библиотеку давались ему с трудом. Тем не менее он продолжал писать, и в феврале 1940 года сдал в Гослитиздат рукопись "Батыя", а через два месяца — сокращённый и адаптированный для детей текст "Нашествия Батыя" в Детгиз.
Когда же началась война, Василий Ян одним из первых отправился на призывной пункт, чтобы записаться в армию добровольцем. Разумеется, с его здоровьем о военной службе не могло быть и речи, но поступок заметили, и спустя всего месяц Александр Фадеев со словами "Ваше перо сейчас может быть важнее винтовки" вручил ему билет Союза писателей. Который в итоге спас Яну жизнь.
Спас – потому что означал место в "теплушке" и "продуктовые карточки" в ташкентской эвакуации. Именно там, в дорогом его сердцу Ташкенте, Василий Ян встретил 1942 год и однажды, открыв газету "Правда", обнаружил свое имя на первой странице. За роман "Чингисхан" ему была присуждена Сталинская премия первой степени – высшая литературная награда СССР.
Сталин читал много и регулярно и все книги, выдвигавшиеся на премию его имени, изучал довольно внимательно. Легенда гласит, будто бы, прочитав роман Яна, он стал выяснять, сколько писателю лет, и распорядился дать премию именно ему, потому что "другие еще успеют".
Дело, конечно, не в возрасте автора, а в том, что Ян хорошо усвоил урок, полученный от советской цензуры. Чингисхан был изображен в его романе как мудрый и предусмотрительный правитель, создающий свою идеальную Империю. Восток – с его патриархальными институтами власти, с его ясной субординацией и жесткими традиционными правилами жизни – казался для Сталина куда более привлекательным, чем анархичный и свободолюбивый Запад. Ведь именно Запад с его цивилизацией и гуманистическими ценностями в понимании многих российских вождей, как прошлых, так и нынешних, является главной опасностью для их власти. В то время как Восток – даже если не союзник, то, по крайней мере, соперник, которого можно понять. С теми же болячками властолюбия, с теми же тоталитарными грехами. И Орда, изображенная Яном в романе если не с симпатией, так, по крайней мере, с сочувствием и пониманием, казалась Сталину в высшей степени "своей". То, что в ней есть насилие, пытки, жестокость ради "высшего смысла", было весьма созвучно его мировоззрению.
Потому и Сталинская премия.
К последнему морю
Премия имени тирана пришлась как нельзя кстати. В Ташкенте писатель почти бедствовал, когда у него вдруг появилось 100 тысяч рублей – огромные деньги по тем временам.
В конце войны, закончив "Батыя" и начав заключительную часть трилогии "К последнему морю", он вернулся в Москву, в квартиру, которая теперь целиком принадлежала его семье. Правда, от семьи почти никого не осталось. Двое его внуков погибли на фронте, жена и брат умерли, остальных разметало по разным городам. Здоровье становилось все слабее, и на лестнице, по которой он поднимался к себе в квартиру, сердобольные соседи поставили на каждой площадке по лавочке – чтобы он мог там отдыхать, поднимаясь наверх. Шутка ли, ведь в 1944 году ему было уже 70 лет! Но именно в этом году к нему в квартиру переехала добровольная помощница, подруга его приемной дочери от первого брака, Лидия Макарова. Ей, вероятно, не было и сорока. Однако из помощницы она очень скоро превратилась в подругу, а вскоре и в законную супругу Яна. Все-таки он обладал какой-то непередаваемой магией, привлекавшей женщин, и, словно персонаж какой-то восточной сказки, купался в их внимании до самой смерти…
Но теперь, когда книги выходили миллионными тиражами, на него обратили свое внимание власть имущие. А это уже не столь полезная процедура. Следующий роман, об Александре Невском, шел тяжело. Он был насквозь пропитан идеологией, объясняя читателям, что великий князь, получивший ярлык на княжение от Орды, сделал верный выбор, так как защитил этим Россию от западного влияния.
Тем не менее рецензенты постоянно пеняли ему на недооценку "величия Руси и Александра Невского". К тому же сын Яна, Михаил, прошедший всю войну и чудом выживший в окопах, в 1949 году был арестован за "антисоветскую агитацию" и отправлен в лагеря на 8 лет. Им так и не удалось увидеться – он вышел на поселение в 1954 году, за несколько месяцев до смерти отца, и не успел приехать к нему в Москву…
Задерживалась и публикация последней части "монгольской" трилогии – издатели пытались угадать, понравится ли она Сталину. А вдруг нет? Как это узнать?
Сталин читал все меньше и вообще приближался к встрече с Батыем и Чингисханом без всяких литературных посредников. И лишь когда он окончательно испустил дух, сразу в нескольких типографиях включились печатные станки. Книги Яна начали выходить одна за другой. И издатели не сомневались, что, сколько их ни издавай, все тиражи будут раскуплены.
Ведь эти романы, пускай и трижды, и по десять раз переписанные в угоду критике, оставались все такими же легкими, свободными, задорными. На уровне текста Ян делал то, что приковывает внимание читателя, заставляет его "глотать" страницу за страницей. Да, все это не было "великой литературой", как ее понимают искусствоведы. Неоригинальные приемы, банальная композиция, ходульные диалоги, велеречивые фразы, которыми разговаривают персонажи… Но все это как-то забывается, когда перелистываешь страницу за страницей, и ощущаешь любовь и понимание, которое испытывает автор к своим героям.
Ведь проза Яна – это проза путешественника. Она наполнена тем яростным солнцем, которое взаправду сжигало его в Азии, наполнена голосами, которые он на самом деле слышал. И в ней до сих пор сохранилась крупица того юношеского задора, который делает жизнь настоящей жизнью. Все равно где – на Западе или на Востоке.