Надежда постучала в кабинет сотрудника инспекции по делам несовершеннолетних.
― Войдите.
― Здравствуйте. Я мама Ники Красновой. Вы мне звонили.
― Да. Проходите.
В углу на диване сидела сама Ника, уткнувшись в телефон. Уши заткнуты наушниками, и она даже не заметила появление матери.
― Что она натворила?
Надя села напротив Николая Петровича и достала из сумки паспорт. Вдруг понадобятся ее документы для подтверждения личности.
― Конкретно она ― ничего. Но из-за нее снова подрались мальчишки. Одному нос сломали, другому челюсть.
― Ужас… Но это же мальчишки. Только дай повод подраться. При чем тут Ника? Или уже и за это статью придумали?
― Нет. Пока не придумали. Но это уже не в первый раз. И все, как один, твердят, что она их спровоцировала. Вам бы заняться ее воспитанием. Так и до убийства кого-нибудь доведет.
― Да что вы такое говорите? При чем тут моя дочь? Им самим в голову кровь ударила, а теперь все на мою дочь сваливают. Крайнего ищут!
Надя была уже немолода, и от таких слов у нее мог случиться приступ. Николай Петрович внимательно посмотрел на эту добродушную и в какой-то степени наивную женщину.
― Ваша дочь ― вертихвостка. Она парнями крутит как хочет. Вы что, не видите, что она это все нарочно делает?
Надежда резко встала со стула.
― Да что вы несете? Какое право у вас есть такое говорить? Я на вас буду жаловаться!
― Да присядьте вы.
Николай Петрович встал и налил стакан воды, поставил перед Надеждой, чтобы она успокоилась.
― Вы поймите. Я же как лучше хочу. Дело не в том, кого накажут, а в том, чтобы это больше не повторялось. Ну Ника же здесь уже не в первый раз. Вы думаете, я слепой? Или тупой?
― А вы намекаете, что это я тупая или слепая? ― не могла успокоиться Надя. Сердце сжималось от подобных оскорблений.
― Не переворачивайте мои слова, пожалуйста. Я допрашивал каждого из ее ухажеров, и все одно твердят. В любви им клялась, подарочки выпрашивала, а потом друг с другом лбами сталкивала. Зачем она тогда с двумя, а то и с тремя одновременно встречается? Она же понимает, что они подерутся в итоге.
― Как? Моя дочь? С двумя? С тремя?! ― услышанное не укладывалось в голове. ― Да не может быть… Моя дочь? Да как так? Она что, по-вашему, проститутка?
В глазах Надежды заблестели слезы. Она перевела взгляд на дочь, которая продолжала игнорировать взрослых.
― Ну, этого я не говорил. Я свечку не держал, кто там с кем спит или не спит. Но она ими точно манипулирует. То ли ее это забавляет, то ли… Я даже не знаю, что сказать… Вы бы с ней поговорили. К психологу сводили. Ну так же нельзя.
Николай Петрович сделал паузу и отпил чай. Надежда последовала его примеру и сделала несколько маленьких глотков воды.
― А если из-за нее кто-то в окно сиганет? Что тогда будете делать? Вас же все родители возненавидят. Да и вы себя тоже.
Надя начала плакать. Она уже не видела смысла сдерживаться. Мысль, что она вырастила монстра, была слишком тягостной. Николай Петрович вздохнул и протянул ей пачку салфеток.
― Ну что, мы скоро пойдем? Меня ждут вообще-то. ― Ника встала с места и посмотрела на мать. Слышала ли она их разговор неизвестно, но что у нее совсем нет чувства вины ― было очевидно.
― Сядь на место. Радуйся, что не в камере, ― пригрозил Николай Петрович. Сажать Нику, конечно, было не за что, но поставить девчонку на место было не лишним.
― Пф-ф. Вы думаете, я свои права не знаю? Могли бы закрыть ― уже бы закрыли. А так только понты колотите.
― Ника! Ты как со взрослым разговариваешь? Да еще и с сотрудником полиции? ― Надежда встала с места и пригрозила дочери пальцем. ― Ты так будешь со своими приятелями разговаривать! А при мне, будь добра, выбирай выражения!
Ника демонстративно закатила глаза, надела наушники и вышла из кабинета, громко хлопнув дверью. Она хотела всем своим видом показать, что ей наплевать на происходящее.
― Простите, пожалуйста. ― пробормотала Надя. ― Я поговорю с ней обязательно. Правда, не знаю, поймет ли… Был бы отец, может, по-другому воспитал бы…
― Здесь каждый второй без отца. А каждый третий вообще без родителей, ― Николай Петрович протянул Наде свою визитку. ― Звоните, если что. Всякое в жизни бывает.
Чисто по-человечески он прекрасно понимал Надю, да и многих других родителей тоже. Однако сложно было что-то сделать с поколением, увязшем в интернете. Все прекрасно знали свои права, но забывали об обязанностях.
Надя вышла в коридор и осмотрелась. Ники уже не было. Она убрала визитку в карман и быстрым шагом направилась к выходу, чтобы успеть догнать дочь.
***
― Ника! Что ты такое вытворяешь? Почему мне про тебя такие гадости рассказывают?
Надежда догнала дочь уже на улице и дернула за локоть, чтобы привлечь внимание.
― Тебе какое дело, что они все говорят? ― Ника выдернула наушник из уха, чтобы лучше слышать мать.
― Что значит «какое дело»? Я же твоя мать! Как мне людям в глаза смотреть?
― Ну до этого же как-то смотрела? Вот и сейчас делай вид, что ничего не происходит!
― Да как я могу? Ты там парнями вертишь как хочешь, а я должна забыть про это?
― Да тебе-то что, мам? Это мои дела!
Надя схватилась за сердце.
― Ужас! Какой ужас! Неужели я вырастила такого монстра!
Она начала задыхаться.
― Вот только не надо этой показухи! Так им всем, козлам, и надо! Они большего не достойны. Надо с них брать все что можно и посылать куда подальше.
― Ника. Доченька. Да что же ты такое говоришь? Да где же ты такого набралась? Я тебя разве этому учила?
― А что не так? Ты пол жизни одна троих детей растила, горбатилась на трех работах. Думаешь, не ты меня этому научила? А где папка все это время был? Я его даже ни разу не видела!
― Да при чем тут мы с папой? Чего ты на нас смотришь?
― А на кого мне смотреть, мам? Отличный пример перед глазами, ничего не скажешь. Мужик, который жену с тремя детьми бросил, и баба, которая слова ему не сказала и даже на алименты не подала. Да вы друг друга стоите!
У Нади закружилась голова и заложило уши.
― Доченька. Да разве ж так можно? Разве можно так про своих родителей говорить? Да какие бы мы не были, мы тебе жизнь дали…
― А кто вас просил? Я не просила меня рожать!
Последние слова ударили по голове, словно тяжелый камень.
― Ты вообще о беременности узнала, когда отец уже ушел. Зачем ты меня рожала? Ты же знала, что меня придется одной растить! Кому от этого лучше? Тебе? Мне? Моим братьям, которым я не нужна? Ты кому вообще лучше сделала? Или ты медаль за это хотела получить? Мать-героиня, которая родила после сорока, и сама вырастила ребенка. Молодец! Справилась!
Ника развернулась и ушла, так и не дождавшись ответа матери.
Надя медленно опустилась на колени, пытаясь удержать равновесие и не рухнуть на землю. В груди щемило, а в глазах потемнело.
― Женщина, вам плохо? Вызвать скорую?
Возле Надежды остановились несколько прохожих. Кто-то дал воды, кто-то вызвал скорую… но дочь так и не вернулась.
***
Надя открыла глаза в больничной палате. Ее забрала скорая. Она чудом избежала инфаркта.
Некоторое время она просто лежала, уставившись в потолок. Успокоительные препараты чуть приглушили чувства, однако тоска никуда не делась. Было так паршиво, как будто ее облили ведром грязи. И сделал это любимый человек, да еще и прилюдно.
В этот момент в палату зашел Николай Петрович. Его визитку нашли в кармане Надиного пальто. Контактов родственников не было, так что связались с ним.
― Здравствуйте еще раз. Как вы себя чувствуете? ― любезно поинтересовался он и присел рядом на стул.
― Жить буду.
― Конечно, будете. Вам еще дочь перевоспитать надо.
Он попытался пошутить, однако сделал только хуже. Надя отвела взгляд. Ей было стыдно смотреть ему в глаза.
― Не знаю… Не знаю, как так получилось. Вроде все как у всех. Растила, любила, заботилась. Слова плохого никогда не говорила… Учила быть доброй, порядочной, жить по совести. Да и было у нее все, что и других детей. Вот что не так пошло?
Николай Петрович потер глаза. Было уже поздно, и он порядком устал за день.
Целыми днями он видел таких подростков, у которых «что-то пошло не так». Многие из них были из неблагополучных семей, и к ним вопросов не было. Обстоятельства решили все за них. Они просто выживали как могли. Но были и дети из вполне обычных, казалось бы, нормальных семей. И вот тут уже с причинами плохого поведения и проступков разобраться было сложнее. Родители приходили и разводили руками. Они искренне не понимали, где их ребенок свернул не на ту дорожку.
― Я, конечно, не психолог. Но исходя из моего опыта работы с трудными детьми могу предположить… ― он сделал паузу, пытаясь сформулировать мысль. Надя внимательно слушала. ― Думаю, ей просто обидно за вас. Она всю жизнь смотрела, как вы одна тянули семью. А мужчина, который должен был быть рядом и заботиться о вас всех, так и не пришел.
― Но я же всегда говорила об ее отце только хорошее! Не хотела, чтобы она мужчин всех возненавидела.
― А чего стоят слова, не подкрепленные делом? Это маленькие дети верят в Деда Мороза и сказки, а она уже взрослая. Она же видит, как вам одной тяжело. И вам для этого даже жаловаться не надо ― просто видит.
Надя отвела глаза. Она еле сдерживалась, чтобы вновь не расплакаться.
― Тогда почему она на меня так нападает? Она же меня буквально ненавидит…
― Она вас не ненавидит. Она просто подросток. Не хочет показывать свои чувства и жалеть вас. Это сыновья могут отца во всем обвинить, а мать просто любить. Девочка же видит в себе ваше отражение. Боится такой же стать. Вы, по ее мнению, должны мужа ненавидеть, требовать помощи, денег. А вы просто приняли положение дел, смирились со всем и тащите все в одиночку. Она этого не понимает и не может принять. Хочет видеть вас сильной и независимой. Может, поэтому так себя с мальчиками и ведет. Использует их, чтобы наказать мысленно отца.
Надя внимательно посмотрела на Николая Петровича.
― А вы точно не психолог?
Тот улыбнулся.
― Нет. Жена ― детский психолог. В школе работает. Вот так прихожу домой вечером и развожу руками: «Как так?», «Почему так?», «Почему они такие?». А она мне и объясняет все это. Думаю, в вашем случае примерно так.
― Может… ― задумалась Надя.
― Так, а почему вы ничего с мужа не требуете? Он же по закону обязан.
― Да что с него взять? Живет в деревне на пособие по инвалидности. Не знаю, жив ли вообще. Думаете, я бы от помощи добровольно отказалась? Просто брать нечего. Не буду же я последнюю копейку у инвалида отбирать. Вот помрет ― его старый домик детям и отойдет.
― А что с ним стало? Почему он вообще из семьи ушел?
― Да он на заводе работал. Производственная травма. Остался без руки. Первое время держался. Пытался работу найти. Выплаты по страховке тоже быстро закончились, а пособий кот наплакал. Даже запил одно время. Ушел в себя на год. Я ничего не говорила, поддерживала как могла. А тут мать его в деревне заболела. Вот он ухаживать за ней и уехал. Оттуда уже письмо и пришло, что не вернется. Мол, встретил другую. Прости.
Надя смахнула слезу.
― Но я же понимала, что никого у него нет. Просто возвращаться не хотел. Тяжело было в глаза нам смотреть и знать, что позаботиться о нас не может. Перед сыновьями стыдно было. А про мою третью беременность я так и не успела сказать. А потом и смысла в этом не было. Пусть живет как может. Не хочет с детьми общаться ― так Бог ему судья.
― Да уж. Сложно все. Хотя кому сейчас просто? Все мы люди. Думаю, Ника все поймет, когда вырастет. Не обижайтесь на нее. Подростки вообще все в черно-белом цвете видят. А в жизни же еще полно других оттенков.
― Так, а что мне сейчас делать? Как вразумить ее?
― Психолог ей точно не помешает. Вас она пока услышать не готова.
― Хорошо. Спасибо вам за помощь.
― Да не за что. Это отчасти и моя работа, ― Николай Петрович улыбнулся и встал с места. ― Выздоравливайте. Надеюсь, в моем кабинете мы еще не скоро увидимся.
― Будем надеяться.
Как бы Наде ни было тяжко на душе после ссоры с дочерью, этот разговор помог ей немного прийти в себя. Нельзя сдаваться и раскисать. Она нужна своей дочери как никогда.
К сожалению, дети часто тянут ошибки и проблемы своих родителей с собой через всю жизнь и сами не замечают, как это меняет их судьбы. Избежать всех трудностей и проблем нереально, однако можно попытаться понять своих детей и помочь им избавиться от этого груза. Именно это Надя и собиралась сделать, а получится ли у нее ― знает только судьба.
Автор: Александра Федотова
***
За что меня так Бог наказывает?
Наташку похоронили в конце января. Ей еще и сорока не было. Надежда не плакала. Устала плакать. В её голове постоянно крутилась мысль: хорошо, что раньше работала в дорожном – техники полно, в такую стужу, бесплатно, выкопали яму и с похоронами помогли. Без рабочих дорожной службы нипочём не справилась бы Надежда: третьи похороны за год! Озолотились бы «ритуальщики», поймавшие богатую жилу на людских смертях. Цены заоблачные – как ей, пенсионерке, управиться?
Сначала ушел муж Юрий. К той смерти Надя была готова – супруга разбил инсульт, но он прожил ещё тринадцать лет. Если это можно назвать жизнью – не говорил, толком не ходил, испражнялся в памперсы. Правда, при виде водки блестел глазами и оживлялся. Помнил свою давнюю любовь, истый алкоголик! Дочь и внуков не узнавал, а эту гадость, его сгубившую, не забывал ни на минуту. Надя один раз в сердцах в бутылку воды налила и поставила, так он схватил посудину и с горла ее высосал. И ходил, будто пьяный.
- Плацебо, - сказала тогда дочка, - вот тебе, мама, экономия!
Тогда она ёще не болела. Сидела в декрете с четвертым малышом, виновником разлада между мамой и бабушкой. Надя, увидев у Наташки растущее пузо, взвилась, взъярилась и закатила истерику:
- Сколько можно, Наташа? Сколько можно? Я не двужильная! Зараза такая, ни работать, ни за детьми толком следить не умеешь, где мозги у тебя?
Толку… Наташе нравилось размножаться. Больше она ничего не хотела делать. Вроде, умная, высшее образование имеет, но школе жизни никакие универы не научат. Вырастила этакую идиотку на свою шею. Олежи мало, так теперь Наташенька даёт стране «угля»!
Олег – боль и наказание, Надин старшенький сынок. Родился, казалось бы, на радость. Хорошенький такой был, тёмненький, глазастый, хоть в кино снимай. Девчонки, помнится, табуном толпились в подъезде, караулили Олежку, чтобы хоть одним глазком на него посмотреть. А он – ничего, нес свою красоту достойно, не кобенился. Матери помогал, жалел ее. Отца осуждал за пьянство.
- Папа! Есть у тебя совесть? Посмотри, какая красивая она! А ты, как свинья, под забором валяешься!
На Олежку возлагались самые светлые Надины ожидания. В Олежке заключался весь смысл Надиной жизни! Она все время думала: вот вырастет сын, вот и вздохну спокойно!
Нет. Ничего не получилось. Олег ушёл в армию добрым и ласковым мальчиком, а вернулся ненормальным человеком. Непонятные вспышки ярости, тоска, черная хандра и… беспробудное пьянство. Вот она, война, что делает. Отправляла ребенка в мирное время, думала, отслужит, как все, уму-разуму наберется, возмужает. А он уже через год, когда половину срока оттарабанил, взял и пошел в «горячую» точку, по собственному желанию! Это в кино все красиво, а в жизни – по другому: ломает душу, выворачивая нутро наизнанку.
В глаза сына страшно было смотреть – ничего там не осталось. Пустота. Мрак. Тоннель с чудовищами. Каждый день – то одно, то другое: то пьянка, то драка, то ещё что-нибудь. В моменты просветления Олег плакал светлыми слезами и просил прощения, а уже вечером мочился на свежевыстиранную дорожку, кинутую в прихожей, и вращал дикими, не глазами уже, шарами, в поисках объекта для выхода своего безумия. Крики, звон посуды, разбитого зеркала, топор, воткнутый в шкаф для одежды, милиция, очевидцы, каталажка – жизнь Нади превратилась в перманентный кошмар, которому не было ни конца, ни края.
Юрий, отец, уже боялся приходить домой. А когда приходил, кидался в бой с сыном. Довоевался до инсульта. Хорошо, что Наташка тогда дома не жила – училась. Дурочкой бы стала. Правда, она и так стала дурочкой, иначе, как объяснить ее нездоровую тягу к маргинальному образу жизни с девизом: даст Бог зайку, даст и лужайку?
