Думала, что хоть эту ночью посплю, но вряд ли - пользуюсь свободным временем на всю катушку, усугубляя ситуацию с новогодним режимом, а вернее его полным отсутствием...
Позапрошлой весной осознала, что люблю рассказ "Архиерей", т.к. его читал Михаил Жебрак в передаче "Пешком", а это моя самая любимая передача... ну и всё думаю: мол, старость настигла. Полюбила Чехова, выходит... это как оливки и горький шоколад - всё. Обратной дороги нет.
Анна Андреевна и Марина Ивановна его, помню, осуждали как "бытовика", и я в шестнадцать лет фыркала, что какие-то старые помятые люди изображают, что у них не банальная интрижка, а Великая Любовь, и что только на них снизошло божье откровенье... а сейчас думаю, что всё так и есть - все мы такие, коли не великие поэты. А мы - точно не они.
Потом вчера читала про Ласточкино гнездо и сокрушалась, что ни Паустовский, ни Булгаков про него не написали, чтобы я всё-всё запомнила, увидела воочию и полюбила как-то так глубоко, как всё, что художественное, а не фактическое. Но из Википедии попыталась выжать максимум, представив, как хозяева его бежали в Гражданскую войну, как пришли большевики, составили опись: несколько можжевеловых кустов, камин, сад, здание освещается керосиновыми лампами... и как гнездо стояло заброшенное, а потом в 30-ые годы уже, глядь, отдыхающие снимаются на карточку. В таких пронзительно белых и простых рубашках и блузках... чуть широковатых в плечах, но то мода такая... а в 27-ом было страшное землетрясение, и вся эта башня осыпалась... впрочем, только в конце пятидесятых башня из простой "тюдоровской" приняла очертания романтичные - со шпилями и флажками, все те "излишества" знакомые нам по фильмам "Мио, мой Мио", "Десять негритят", открыткам, фоткам... а до того - круглая и простая башня с флагштоком, торчащим из середины... и будоражит воображение рухнувший балкон и сад когда-то - в том самом 27-ом году...
Дальше начала гуглить (яндексить просто не звучит, сами понимаете!) Якина - понеслось. Т.к. решила перечитать пьесу Булгакова, из которой Гайдай сделал "Иван Васильевич меняет профессию". И надо сказать, что там есть и Бунша, и Милославский Жорж, и милый Шурик, но зовут его Кока (Зина его так называет)... и даже радио. Но действие происходит в коммуналке тридцатых годов - там больше драмы. Даже "крест животворящий" в пьесе есть, но без лифта. И прочитала в сети интересный разбор о том, какие анахронизмы допустили и Булгаков, и наш милый иркутский соотечественник - Леонид Гайдай. Буквально пару примеров приведу: крестить надо же двоеперстием в ту пору было... ибо дела-то давние. Или: Иван Грозный не мог назвать свою даты рождения от Рождества Христова, ибо считали от сотворения мира, но если бы он сказал, что у него год рождения 7088-ой, то зритель совсем бы не оценил... и т.д.
Словом, зачиталась, но вспомнила, как обычно, другое:
- "С бабами? Так и вперлись? - ахнул Турбин.
Вахмистр рассмеялся возбужденно и радостно взмахнул руками.
- Господи боже мой, господин доктор. Места-то, места-то там ведь видимо-невидимо. Чистота... По первому обозрению говоря, пять корпусов еще можно поставить и с запасными эскадронами, да что пять - десять! Рядом с нами хоромы, батюшки, потолков не видно! Я и говорю: "А разрешите, говорю, спросить, это для кого же такое?" Потому оригинально: звезды красные, облака красные в цвет наших чакчир отливают... "А это, - говорит апостол Петр, - для большевиков, с Перекопу которые".
- Какого Перекопу? - тщетно напрягая свой бедный земной ум, спросил Турбин.
- А это, ваше высокоблагородие, у них-то ведь заранее все известно. В двадцатом году большевиков-то, когда брали Перекоп, видимо-невидимо положили. Так, стало быть, помещение к приему им приготовили.
- Большевиков? - смутилась душа Турбина, - путаете вы что-то, Жилин, не может этого быть. Не пустят их туда.
- Господин доктор, сам так думал. Сам. Смутился и спрашиваю господа бога...
- Бога? Ой, Жилин!
- Не сомневайтесь, господин доктор, верно говорю, врать мне нечего, сам разговаривал неоднократно.
- Какой же он такой?
Глаза Жилина испустили лучи, и гордо утончились черты лица.
- Убейте - объяснить не могу. Лик осиянный, а какой - не поймешь...
Бывает, взглянешь - и похолодеешь. Чудится, что он на тебя самого похож. Страх такой проймет, думаешь, что же это такое? А потом ничего, отойдешь.Разнообразное лицо. Ну, уж а как говорит, такая радость, такая радость... И сейчас пройдет, пройдет свет голубой... Гм... да нет, не голубой (вахмистр подумал), не могу знать. Верст на тысячу и скрозь тебя. Ну вот-с я и докладываю, как же так, говорю, господи, попы-то твои говорят, что большевики в ад попадут? Ведь это, говорю, что ж такое? Они в тебя не верят, а ты им, вишь, какие казармы взбодрил.
"Ну, не верят?" - спрашивает.
"Истинный бог", - говорю, а сам, знаете ли, боюсь, помилуйте, богу этакие слова! Только гляжу, а он улыбается. Чего ж это я, думаю, дурак, ему докладываю, когда он лучше меня знает. Однако любопытно, что он такое скажет. А он и говорит:
"Ну не верят, говорит, что ж поделаешь. Пущай. Ведь мне-то от этого ни жарко, ни холодно. Да и тебе, говорит, тоже. Да и им, говорит, то же самое. Потому мне от вашей веры ни прибыли, ни убытку. Один верит, другой не верит, а поступки у вас у всех одинаковые: сейчас друг друга за глотку, а что касается казарм, Жилин, то тут как надо понимать, все вы у меня, Жилин, одинаковые - в поле брани убиенные. Это, Жилин, понимать надо, и не всякий это поймет. Да ты, в общем, Жилин, говорит, этими вопросами себя не расстраивай. Живи себе, гуляй".
Кругло объяснил, господин доктор? а?"
Михаил Булгаков
Когда мне было двадцать с небольшим, то я говорила, что мои любимые группы "Ночные снайперы" и "Белая гвардия", но с годами туда добавились "Ундервуд" и "Башня рован", и один не самый молодой человек сказал:
-Господи, Аня... как вам не идут эти козерожьи грубости. Это всё звёзды. Вы такая нежная девушка, но любите всякие пошлости и скабрёзности...
-Так я это... раскулаченная крестьянка. У меня других предков нет, - говорю и смеюсь.
Утешает, что даже к четвёртому десятку лет ничего не меняется. Не быть мне интеллигентной, высокодуховной пацифисткой, боюсь. В том смысле, что всё только хуже стало, разумеется. А в двадцать с чем-то лет я ещё какие-то надежды подавала:
И приходят они из желтого невыносимого света,
Открывают тушенку, стол застилают газетой,
Пьют они под свечами каштанов, под липами молодыми,
Говорят сегодня с живыми, ходят с живыми.
И у молодого зеленоглазого капитана
Голова седая, и падают листья каштана
На его красивые новенькие погоны,
На рукав его формы, новенькой да зеленой.
И давно ему так не пилось, и давно не пелось.
А от водки тепло, и расходится омертвелость,
Он сегодня на день вернулся с войны с друзьями,
Пусть сегодня будет тепло, и сыто, и пьяно.
И подсаживается к ним пацан, молодой, четвертым,
и неуставные сапоги у него, и форма потертая,
птицы поют на улице, ездят автомобили.
Говорит: «Возьмите к себе, меня тоже вчера убили».
Анна Долгарева