Певи
"Я всегда была настоящей латышкой"
– Лайма, а когда в советское время вы приезжали в Москву, Питер, другие города, вы чувствовали себя гостем в той стране: вы же из Латвии, которая другая?
– Да, конечно. Я помню свой первый приезд в Москву. Мы с кем-то договаривались о встрече. Они говорят: "Встретимся у Телеграфа". Как это – у какого Телеграфа?!
В Латвии любая встреча происходит в кафе. И вот я стою на ветру у этого Телеграфа и ненавижу всё это. Думаю: "Господи, дикари!" Конечно, потом постепенно появлялись друзья. Я заочно окончила ГИТИС: приезжала и уезжала. А жить там – я даже не представляла себе, как это возможно. Я всегда была настоящей латышкой, любила только Латвию и хотела жить здесь, нигде больше.
– Когда вы приезжали, у вас, очевидно, были встречи на корпоративах. А чем отличается корпоратив в Латвии от корпоратива в России?
– Ничем. Но я там очень хорошо себя чувствую, мне нравится. Все-таки зал – это немножко обман: это далеко, свет в глаза, ты не видишь, для кого поешь. А тут люди знают, кого они приглашают, они тебя любят, а мы всегда любим тех, кто любит нас.
Я помню одно совершенно нереальное выступление: во Дворце спорта (только не помню, в Москве или в Питере). Там была юрта, в ней сидели два человека, и я выступала для них. – День рождения? – Да. У нас было такое замечательное общение, я с таким удовольствием для них пела! Это прекрасное воспоминание!
У музыкантов, много работающих на сцене, хорошая интуиция, они сразу чувствуют человека
– Лайма, а у вас было такое ощущение, что зал ваш, вы – королева на сцене, они ваши подданные и вы можете делать с залом все, что угодно?
– На самом деле так оно и есть. – Кто бы ни сидел в зале – члены Политбюро, какие-нибудь кагэбэшники? – А это неважно. Все равно есть пушка в глаза, есть собранность. Ты выходишь – и все взгляды на тебя, поэтому ты чувствуешь себя командиром.
"Художник и власть"
– Лайма, ваши встречи с Борисом Ельциным, Михаилом Горбачевым оставили какие-то впечатления?
– У музыкантов, которые много работают на сцене, хорошая интуиция, они сразу чувствуют человека.
– Но некоторые клеятся к власти, хотят быть рядом с ней. А у вас всегда было чувство дистанции?
– Да. Чтобы мне было бы в удовольствие сфотографироваться с кем-то – нет. Но у меня есть одна фотография, которая очень важна и дорога моему сердцу: с Михаилом Горбачевым. Вот это настоящее, это мое! Прекрасный теплый человек.
Михаил Горбачев и Лайма Вайкуле
– А Ельцин? – Совсем другое ощущение: такая холодная скала. – А некоторые говорят, что в компании он был очень веселым человеком. – В компании – да. Но я говорю о моем личном ощущении. Это не мой человек, так скажем. Горбачев – мой, а этот – нет.
– Боюсь спрашивать про Путина…
– Очень хорошее впечатление может оставить. У нас было несколько неформальных встреч: какая-то вечеринка, корпоратив...
– То есть он сумел завербовать?
– Да. Он может быть очень обаятельным.
– И вы купились?
К несчастью моему, я всегда говорю то, что думаю
– Мне было приятно, да.
Я думала: "Если такой вождь, то это замечательно!"
Мы же, люди, наивные, всегда верим в то, во что хочется верить. Если вы мнительны, то всегда будете подозрительным, потому что судите по себе. Человек вообще судит по себе. Я знаю, что никому не сделала ничего плохого, поэтому мне кажется, что и человек мне никогда не сделает плохого. И я всегда буду к нему относиться со знаком "плюс", давать авансы.
– Лайма, а в Латвии существует проблема "художник и власть"? В России мы знаем: чем ближе ты к власти, тем успешней твоя карьера, они вовлекают тебя в политику, предлагают их поддержать… – Я была знакома, наверное, со всеми президентами Латвии, но никогда в жизни не было даже намеков на что-то подобное. Нет, такого нет.
Вольнодумство
– Вы – абсолютный вольнодумец, говорите все, что думаете? – А я везде вольнодумец.
– И не думаете о последствиях?
– Да, к несчастью моему, я всегда говорю то, что думаю. И вообще не понимаю, почему мне нельзя это говорить! Сегодня я вижу, что люди напуганы, другое мнение их шокирует и злит. Но почему? Я думаю так и говорю это, а вы думайте иначе – кто вам мешает?
– Сегодняшние политики предъявляют вам какие-то претензии: мол, часть вашей карьеры состоялась в СССР, вы были популярны, а та власть была преступная, как мы теперь знаем?
– А куда мне было деваться? Я родилась в то время и жила, как могла, по тем законам, которые тогда существовали. – Ваша семья была советской или оппозиционной?
До 19 лет я вообще не знала русского
– Наши родители пережили годы, в которые сейчас снова идет Россия (вернее, уже пришла): когда нельзя говорить. Они старались оберегать своих детей.
Я даже не знала, что я крещеная: мама боялась, как бы я где-то в школе не проболталась. Дома старались не говорить про политику. Правда, я и телевизор никогда не смотрела, и газет не читала, всегда знала, что это вранье, – не знаю откуда!
– Вы чувствовали притеснение латышей в советское время?
– Конечно. Говорили: "Вы можете говорить на нормальном языке?" То есть на русском! В Латвии! Это что такое?! До 19 лет я вообще не знала русского. Мы и английский не учили, зная, что никогда не пригодится. А русский – ну, тоже вроде не нужно. Я жила в районе, где были только латышские семьи, поэтому плохо знала русский.
– А сейчас вы дома на каких языках говорите?
– На латышском и на русском. С Андреем – на русском. Он прекрасно знает латышский, но каждый раз, когда мы на него переходим... Он любит шутить и начинает что-то такое делать, что с ним нельзя говорить о серьезных вещах. И мы переходим на русский. – А на каком языке вы думаете? – На латышском, конечно.
– Я видел ролики в YouTube: вы в доме Пугачевой, там Стас Намин,! Но тогда у вас были хорошие отношения.
– Всегда есть люди, с которыми вы знакомы, есть люди, с которыми вы дружите, и есть люди, которых вы не любите. Всё это разные полочки. Может быть, это мое латышское: я мало с кем была близка, мало к кому ходила в гости, и ко мне мало кто ходил.
– Но с Пугачевой вы дружите тесно.
– Да. У Аллы я бывала, и она у меня. Но я даже не могу сказать свое четкое мнение о том же Газманове. Я его видела от сцены к сцене. Знаю точно, что он очень любит свое творчество. Как-то у меня был один друг, ученый: он создал специальный аппарат, который снимал ауру. Есть люди, которые отдают энергию, а есть люди, которые ее поглощают. Я – отдающая, поэтому, говорил он, мне нельзя общаться с кем попало. Он даже запрещал мне общаться с некоторыми людьми, говорил об этом Андрею.
– Можно сказать, что вы счастливый человек?
– Да, я должна говорить себе это без конца! Но человек – такое плохое существо... Мы не умеем ценить то, что имеем, радоваться тому, что есть. В один прекрасный день я просто поняла, что этот день может закончиться и надо ценить каждый миг.
Оглядываясь назад, понимаешь: это было прекрасно, я была такая счастливая! Почему нельзя было понять это в тот момент? На самом деле плохо только тогда, когда кто-то болеет, происходят какие-то несправедливости. Все остальное замечательно! У меня были друзья, кришнаиты. Они уехали куда-то в горы.
Встречаясь со своей подружкой, я говорила: "Аня, как же, у вас там туалет на улице, надо что-то выносить?" А она отвечает: "Когда любишь, ничего не трудно". Мне запомнилась эта фраза. И это правда! Вот я люблю свою собачку Эми (она так названа в четь Эми Уайнхаус), и мне для нее ничего не тяжело, я могу с ней гулять и в дождь, и в снег. .