Бывает трудно сказать, о чём думают животные. Логически верно предположить, что о чём-то думают, даже не имея со-знания (т.е. ясного, рефлексивного «знания себя»). Но всё это «лежит в области гипотез», а не точных фактов, «наблюдаемых самим сознанием», когда оно мыслит и рефлектирует. Так считаю не я. Так утверждает феноменология. И для этой науки, лежащей в стороне от учений о метемпсихозе, о различных версиях метемсоматоза и анимизма, мышление вне человеческого сознания есть «великая тайна». Феноменология способна признать, что мышление птиц, мышей, волков и куниц «должно быть», способна найти его вероятным, чем признать реальным. Тем более, данная ветвь философии, когда отдельные её представители готовы признать мышление «реально наличествующим» у многих существ (за исключением, наверное, вегетативной формы жизни, потому как «разум цветов» Мориса Метерлинка – это для неё уже «совсем какая-то мистика»), ничего не решается говорит о содержании такового мышления. Сие остаётся тайной для феноменологии.
Ибо когда мы, подобно Ницше, смотрим на себя глазами животных, считая, что кажемся им «больными животными», поражёнными недугом разума, то это есть наша собственная, только слегка экстраполированная рефлексия. И прав тут не Ф. Ницше, но М. Хайдеггер, утверждавший, буквально, следующее: "der Menschisst, das Hund frisst" - "человек ест, собака жрёт". Не был он столь предвзято настроен к "братьям меньшим", как, например, Декарт. Но сделал вывод именно такой: во многом схожий с картезианским, тем не менее, вполне ожидаемый от феноменолога.
В этом не его вина. Ибо вся феноменология ничего путного сказать не может о вне-человеческой экзистенции. А любое мышление, которое в её пределах может мыслить само себя – это лишь человеческое мышление. Да и любые возможные онтологические модели требуют именно человеческого субъекта. Сверх-человеческого, быть может; но и то – в традиционном (христианском, индуистском либо иудейском), а не в таком экзотическом понимании, какое предоставляет философия Ницше.
Эдмунд Гуссерль, Мартин Хайдеггер, Пауль Наторп и Карл Ясперс видели мышление как преимущественно человеческое либо исключительно человеческое экзистирование. Хотя третий в данном ряду был совсем не феноменологом, но неокантианцем, а последний рассматривал человека, его бытие в мире и осмысление им бытия в мире с позиций религиозного экзистенциализма, они приходили к весьма сходным либо очень сходным концепциям, конструировали довольно похожие онтологические модели. И даже Карл Штумпф, который сильнее тяготел к Декарту, чем Хайдеггер, приходит ко схожим выводам относительно мышления и того, как можно мыслить мысль. Сам факт, что такие полярные друг другу мыслители, как Эдмунд Гуссерль и Мартин Хайдеггер, первый из которых был едва ли не родоначальником неокартезианства, а второй дистанцировался от всего классического и, преимущественно, европейского рационализма, сошлись в своих представлениях о животных, говорит в пользу истинности данных воззрений. (Впрочем, их трудно считать «абсолютно истинными», т.к. не хватает им той подлинной метафизики, которая и была раньше в ходу – в эпоху пифагорейцев, академиков и неоплатоников, признававших умными или, как ни странно, разумными очень многие формы жизни.)