Север – край суровый, чего только стоят одни морозы под 60 градусов. Казалось бы, в таких условиях заболеть очень легко, особенно когда большую часть времени приходится проводить вне жилища. Однако северяне чаще попадали в больницы вследствие несчастных случаев, чем из-за обморожения или простуды. Один местный житель, Анатолий, рассказал несколько историй, произошедших с его знакомыми.
Отправились на резиновой лодке в ледоход
Мой старинный напарник по рыбалке Толик Охрименко, всем известный как Михалыч, – браконьер, охотник, бич, в досеверной жизни «западэнэц», тапёр, «первый кий Черновцов», – гордился, что ни разу не был «на бюллетене», то есть никогда не обращался к докторам. И в это охотно верилось, когда он до шестидесяти лет в сорокаградусный мороз ходил по Салехарду без шапки, – лицо кирпичного цвета, глаза белые и ёжик заиндевевших чёрных волос.
В 1972 году мы с ним отправились на весеннюю охоту на резиновой лодке. Да-да, на резиновой. В ледоход. Сейчас это трудно понять. Красавица лодка – экспедиционная, оранжевого цвета полярной авиации, трёхместная, дно надувное. По протоке, вдоль полотна сталинской железной дороги. Последняя экспедиция, в которой работала эта лодка, была, видимо, в пятидесятые годы, и она нещадно травила воздух через все свои швы. Какие проблемы? Мы сидели напротив друг друга, зажав между подошвами резиновых бродней «лягушку» и по ходу подкачивали в лодку воздух.
По протоке шёл битый лёд. Снег совсем залепил Михалыча, глаза жутковато светились на чёрной небритой физиономии. Поймав мой взгляд, он улыбнулся: «Ничего, старик, Амундсену было труднее!» Фамилию великого полярника он произносил с ударением на «е».
«Колотила такая дрожь, что набил синяки»
Салехард скрылся из виду, лёд становился всё плотнее, и мы решили: пора и на стоянку. Сугробы были выше пояса. Мы выбрались на полотно железной дороги, поставили маленькую одноместную палатку и развели костерок. Ненадолго. Ударил снег, и мы влезли в палатку.
Никаких спальных мешков. Михалыча колотила такая крупная дрожь, что, по-моему, он набил на мне синяки. И немудрено: кроме свитера на голое тело и штормовки, на нём ничего не было. Грелись спиртом, «из горла», часа через два пузырь опустел. Решив, что, однако, так и кони кинуть недолго, мы пошли по железнодорожному полотну. От Салехарда, ясное дело. Не обратно же! И мысли не было!
Километра через два увидели под берегом занесённый снегом «Прогресс» и чуть выше палатку. Вломившись в неё, обнаружили двух спящих охотничков. Первым проснулся Сашка и, выпучив глаза (видок у нас ещё тот был!), пихнул соседа: «Васька! Вставай!» Васька, разглядев гостей, радостно заорал: «Нести? Да?» – и скатился к «Прогрессу», откуда выполз уже с бутылкой спирта.
Рыбалка, закончившаяся гипсом
Так я познакомился с Поручиком – на полтора десятка лет он стал моим главным напарником по охоте и рыбалке. И мы ещё трое суток мотались по Большому Полуйскому сору. Вернувшись домой, никто ни разу и не чихнул. Это ж какое здоровье надо было иметь?!
Однако без больницы не обходилось. По несчастному случаю, понятно. На очередной рыбалке, поскользнувшись на пригорке, с «Вихрем» на плече (а весил он сорок восемь килограммов!), я загремел вниз. В плече что-то треснуло. Травматолог надымской больницы Коля Софронов задумчиво сказал: «Резать надо». Рентген, операция, и я залёг в палату номер 636 на полтора месяца. «Вертолётчик» – плечо и рука в гипсе, типа «отдаю честь». По-моему, это было самое весёлое время в моей жизни.
Рядом лежал на двери, снятой с петель, Васька – здоровенный мускулистый мужик. Он пришёл в больницу своим ходом. Упал в понедельник, с похмела, с борта самосвала, обколачивая кувалдой кузов от бетона при разгрузке. Спиной. В тот самый бетон. Рентген показал компрессионный перелом позвоночника. Вот с этим переломом Васька и пришёл.
«Слабонервных в отделении не было»
Далее стонал Вовка, стропальщик, ему крановщик неудачно опустил на ногу пригруз весом в полторы тонны. Оба были «неходячими» и стеснялись просить у сестры «судно». Васька обходился трёхлитровой банкой. Каждое утро начиналось одинаково.
- Васьк! Дай банку!
- Не дам! Не положено!
- Васьк! Ну дай банку!
Да, слабонервных ребят в травматологическом отделении не было. Не тот случай. Мы были любимой палатой у травматолога Софронова. Он знал, что за окном (шестой этаж) у нас грелись на июньском солнышке две трёхлитровые банки с бражкой. На выписку. Год-то был «девяностый». Коля Филимонов поставил. Привезли его, еле живого, – рука попала в электрофуганок. Правая. У меня дрогнуло сердце – это же всё! Труба! Калека на всю жизнь.
Через неделю он строил всех на прогулку, руководил закутыванием Васьки в простыни – на время прогулки включали какую-то мощную лампу дневного света. Короче, старшина роты. Непослушных пугал рогулькой оставшихся двух пальцев. И никаких сантиментов! Люди что ли другие были в то время?
Источник: народный журнал «Северяне», №1/2015 г., «Мой друг Захарыч»
Читайте также:
Подписывайтесь на канал, чтобы узнавать больше нового о Крайнем Севере!