Потом произошла моя поездка к Владимиру Микулке в Чехословакию. Мне пришлось идти к директрисе, писать заявление на отпуск за свой счёт в связи с поездкой. Директриса выразила радость по поводу моих успехов на поприще композиции, но тут же высказала свою озабоченность в связи с моим грядущим отсутствием на работе. А я ведь уезжал на месяц. Как ни пытался заверить, что все часы ученикам верну, директрису это не устроило. Меня кто-то должен был подменять на время отъезда. Уже и не помню как, но как-то из этого положения вышли тогда. Не могу вспомнить, что точно решили, но, в конце концов, я уехал в Прагу.
А дальше начались странные события. Директриса как-то попросила меня к ней зайти. Я зашёл, и она начала мне очень странные вещи говорить, что будто бы приходили какие-то люди, чуть ли не из КГБ, расспрашивали обо мне. Я послушал и сказал: "Они, наверняка, просили Вас мне об этом не сообщать. Ведь так?" Директриса кивнула. "Так зачем же Вы мне сообщаете?" — я был уверен, что это всё директрисины выдумки. С какой стати КГБ интересоваться мной? Они разве не понимают, что я всего лишь музыкант? Им что, делать нечего бегать за каким-то мальчишкой с гитарой? Я заверил директрису, что волноваться не о чем, что я — добропорядочный гражданин, одобряю и поддерживаю политику партии и правительства и занимаюсь исключительно музыкой. На том и распрощались.
Но неприятный осадок остался на душе. Я понять не мог, зачем директрисе выдумывать какие-то сказки про визиты кэгэбэшников (я был уверен, что это выдумки)? Но даже если какой-то сотрудник и приходил (всё-таки я же выезжал за границу), то зачем меня об этом оповещать? Не иначе, она хотела испортить мне настроение, поселить в моей душе тревогу. Зачем ей это? Но это ещё не конец истории.
Через какое-то время директриса вновь попросила меня к ней зайти. Тут меня ожидало нечто совсем удивительное. Директриса сказала, что мимо нашей школы проходил участковый и, заглянув в окно, увидел, что два педагога школы — мужчина и женщина — слились в страстном поцелуе. Участковый решил так это не оставлять, зашёл к директрисе и доложил по всей форме о случившемся. Услышав это, я внутренне напрягся, так как и правда целовался в классе с преподавательницей школы, с моей будущей первой женой. Но шторы на окне класса были тогда плотно задёрнуты, так что заметить что-то просто проходя мимо по улице было невозможно. Тем более, что между зданием, в котором была на первом этаже школа и тротуаром был газон, и довольно широкий. Может какая-то щёлка в шторах и была, но чтобы в неё заглянуть, участковый должен был пройти по газону вплотную к окну и прижаться лицом к стеклу. В это как-то плохо верилось.
А директриса продолжала. Она якобы предъявила участковому фотографии педагогического состава, и по ним бравый служитель порядка опознал меня и... совсем другую женщину. Внутреннее напряжение у меня спало, я вновь заподозрил директрису в сочинении сказок, решил всё отрицать, и предложил организовать очную ставку с участковым. Тут директриса забуксовала, обещала выяснить, возможно ли это. Короче, сдулась. Я понял, что продолжения не будет. Его и не последовало, но опять передо мной замаячил этот вопрос — зачем? Зачем устраивать всю эту ерунду с какими-то сложносочинёнными бреднями? Даже если предположить, что всё так и было, и что кэгэбэшники приходили, и что участковый подглядел, то всё равно странно. Про кэгэбэшников, если они правда были, директриса мне рассказывать не должна была, а про поцелуи вообще никого не касается. Люди вокруг взрослые, могут и поцеловаться, особенно если чувства есть, и отчитываться не обязаны ни перед кем, даже перед участковым. Ведь не на глазах у всех целовались, в запертом классе с занавешанными окнами. Вообще, бред какой-то.
Я чувствовал себя крайне неуютно, в это время как раз готовился к вступительным в Гнесинку, и решил для себя, если поступлю, тут же из школы уволюсь, подальше от этого всего. Так, в конце концов, и вышло: я поступил в институт и уволился из школы с чувством глубокого облегчения. Так до сих пор и не понял скрытого смысла всех директрисиных загадочных происков.
Первый и второй курсы Гнесинки работать было нельзя, но стаж при этом не прерывался (я же на дневное отделение поступил). Я и не работал, только учился, играл, сочинял. Но к третьему курсу начал задумываться о работе. Не хотелось, чтобы меня распределили куда-нибудь в Камышин или ещё куда. Пошёл в родное училище, договорился о концерте. Сыграл концерт, который возымел действие — мне предложили вести подготовительные курсы плюс двух учащихся по специальности. Для начала это было нормально, надо было себя хорошо зарекомендовать. На курсах у меня появился очень хороший абитуриент, которого я сразу запланировал себе в класс на следующий год (не сомневался, что меня возьмут в штат, и всё будет в порядке). Звали его Андрей Рейн, тот самый будущий дирижёр. В класс мне слили самых отстающих, но за год я из них сделал ещё как успевающих. В общем, всё удалось, четвёртый и пятый курсы я уже был преподавателем училища с незаконченным высшим. То есть, о грядущем распределении можно было не волноваться.
Если вам нравятся мои публикации, то вы можете поддержать меня любым переводом на карту Сбера, на ваше усмотрение. Номер моей карты - 5469 5900 1236 0478