У меня сотни братьев-близнецов. По всей стране. Отец-скульптор сделал нас из гипса. Вначале меня. А затем и братьев, по моему образу и подобию. Типовой проект. Голова в стальном шлеме со звездой, чуть склонилась на грудь. Застывший взгляд обращен в вечность. На широких плечах гимнастерка с погонами. На гимнастерке Орден Славы, Красная звезда, медали За Отвагу и оборону Сталинграда. И еще три нашивки за ранение. Два легких и одно тяжелое. В руках автомат ППШ. Ноги в кирзовых сапогах. Мы – гипсовые солдаты. Целое войско. Стоим каждый на своем посту. Кто на городской площади, кто на Аллее Славы в парке, кто у Дома Культуры. Мне досталось место у сельского кладбища. Вечный покой. Тоскливо, как в опустевшем доме. Тихо и красиво. Кусты сирени, душистая акация. И поля. Поля золотой пшеницы до горизонта, да тысячи подсолнухов. Каждый как маленькое солнышко глядит на меня.
Часто вспоминаю старого скульптора. Я не забыл, как он лепил меня в своей прокуренной мастерской. Его маленькая, высушенная горем и временем жена, со слезами держала перед ним черно-белую фотографию сына. На ней совсем ещё мальчишка-разведчик в новенькой форме с орденами и медалями. Одно лицо со мной. Задумчиво глядит с фотокарточки. Скульптор с женой называли его Алеша. Целыми днями скульптор лепил меня в мастерской. Вечером после работы сидел он на низкой перепачканной гипсом табуретке, пил кроваво-красное вино и курил. Сын Алеша пропал без вести на войне.
В тот день, когда скульптор наконец закончил работу и ушел навсегда, я увидел свой первый сон. Приснилось, что командую я группой разведки. Нас шестеро, включая меня и девчонку радиста. Её зовут Настя. Она моя невеста. После войны у нас будет семья. А пока, пока мы плавно скользим в ночном небе среди бесконечного океана мерцающих звезд. Наши парашюты рядом. Мы смотрим друг на друга и улыбаемся. Я вижу, как прядь светлых волос, выбившись из-под десантного шлема, щекочет Настино лицо. Она совсем не замечает этого и показывает мне вдаль. Там бежит к морю Днепр, и полная луна отражается в его сонной воде. Наши парашюты медленно покачиваются на ветру. Они похожи на небольшие воздушные шары из какой-то приключенческой книги. Я любил читать в перерывах между заданиями. Мы приземлились прямо посреди высокой степной травы. Здесь среди нетронутых временем полей Херсонщины еще стоят на древних курганах каменные скифские истуканы - молчаливые стражи вечности. Как только мои ноги коснулись земли, я сразу понял, мы попали в засаду. Всюду стали зажигаться огни фонарей, слышалась лающая немецкая речь и русский мат. Нас окружили немецкие каратели и полицаи, предлагая сдаться. Но мы решили, что лучше смерть, чем позор плена. Сохраненную на крайний случай гранату я, уже раненный в ноги, положил себе под подбородок. Вырвал чеку. Последнее, что я увидел, была Настя. Она лежала рядом, словно спала, с пулей в сердце. Любовь моя.
Это только кажется, что памятники не видят сны. Что ничего не чувствуют. На самом деле мы приходим к людям из снов. И состоим из чувств и страданий. Мы сами и есть чувства и страдания людей. Вылепленная из гипса память. Страдания, высеченные из камня. Сны, отлитые в бронзе
Я помню тот майский день, когда большой военный грузовик привез меня на пост. Прямо к кладбищу. Бережно ставили меня на постамент строительным краном. Опутанный стропами, я плыл по вечернему небу, как тогда на последнем задании. Кладбище купалось в сирени. Фиолетовые, белые цветы встречали меня яркими вспышками. И сотни птиц разноголосым пением радовались мне. Я становился частью этой волшебной природы, этого тихого вечного мира. Прежде чем мои гипсовые сапоги коснулись свежевыкрашенного постамента, я успел прочитать на нем надпись. Золотыми буквами «Вечная память всем не вернувшимся с войны 1941-45.» Чуть ниже красовалась звездочка. А дальше, в одну строчку «Слава Героям». Имен героев не было.
Утром следующего дня жители села, рядом с которым находился мой пост, собрались на кладбище. Был праздник. Праздник назывался День Победы. А село Каменка. Внезапные звуки труб военного оркестра заглушили щебет утренних птиц. Простыня, одетая поверх меня накануне сползла вниз. Яркий солнечный свет брызнул осколками ослепляющих лучей в моё гипсовое лицо. Совсем рядом я увидел мужчин в парадной офицерской форме с наградами. Они видели войну. В нескольких шагах стояли женщины в темных платьях, в черных косынках на головах. Много женщин. За ними дети, колхозники, празднично одетые, с цветами. Вдруг одна из женщин, стоявших почти вплотную ко мне, закричала:
- Сыночек, Коленька. Роднулечка моя!! - и упала передо мной на колени. Другие, бывшие рядом, сразу попытались поднять её с земли, успокоить. А она все кричала, глядя на меня, всё звала своего Коленьку. Наконец, подруги и военные смогли взять ее под руки и увели куда-то в сторону. Но те оставшиеся в черных косынках, продолжали смотреть на меня глазами полными горя и слез.
Увидел я и фронтовиков. Кто прошёл войну безошибочно определит тех, кто был на фронте, отделив их от всех остальных. Cедой, однорукий, с медалью «За Отвагу» на сильно ношенном пиджаке, он долго глядел на меня. А потом, глотая ком в горле, вытирая кулаком слезы, шепотом произнес:
- Санёк, взводный… и резко развернувшись, явно стесняясь слёз, пошел не оглядываясь в село. Были и другие. Плакали, шептали чьи-то имена.
- Боря, Серёжа, Нестор, Яша, Ванечка, - слышал я отовсюду. Почему мне разом дали столько имен?
Потом часто приходилось видеть и однорукого и женщину, упавшую передо мной. И тех других, называвших меня незнакомыми именами.
Однорукий всегда приходил под вечер. Доставал старую армейскую флягу и пил из неё большими глотками. До наступления темноты молча стоял он рядом с пьедесталом, что-то вспоминая. И каждый раз я видел слезы на бесцветных его глазах. Тётя Зина называла меня сыночком, Коленькой. Разговаривала со мной. Обнимет крепко мои сапоги, сухими руками, прижмется к ним головой, рыдает. Она рассказала мне о своем Коленьке всё. Как родила его, работая в поле. Как спасла от голодной смерти в 1932-м. Как радовалась, когда взяли его служить на границу, где он бесследно сгинул в первые дни войны. Ее подруга, большая тетка Клава, почти на говорила со мной. Но разбила у моего постамента огромную клумбу с цветами. Когда она сажала или приходила поливать цветы, я слышал, как Клава называет их по именам. Общалась с ними как с родными. У тетки Клавы был муж Петр Егорович и трое сыновей. Витя, Сашенька и Андрюша. Все ушли на войну. Никто не вернулся. Посадив цветы, Клава разговаривала с ними как со своими детьми. Улыбалась, радуясь появлению первоцветов и бутонов на розах и петушках. Высокий куст белых роз- Петр Егорович. Петушки-Андрюшки. Разноцветные дубочки - Сашеньки.
Другие женщины тоже приходили. Клали к моим ногам цветы, принесенные из дома, пирожки, печенье, конфеты. Каждая называла дорогое ей имя, со слезами глядя в мои гипсовые глаза. Для них, приходивших ко мне из села, я был отцом, мужем, сыном, братом. Я был Гришей, сгоревшим в танке под Оршей. Я был Славиком, морским пехотинцем, погибшим в рукопашной на Сапун горе. Я был Ваней, сапером партизанского отряда, убитым бендеровцами из засады в лесах под Винницей. Я не знал этих людей, но был ими.
Их могил не было здесь на кладбище. Они лежали по всей земле, где разбросала их война. Лежали в окопах Сталинграда. В расстрельных рвах под Ростовом. В вечной мерзлоте ледников Эльбруса. В неглубоких братских могилах от Одера до Вислы. Когда мои гости уходили, у ног оставались еда и цветы. Еду быстро расхватывали птицы. Вороны, синицы, сойки и дикие голуби. На птиц я был не в обиде. Мне нравилось наблюдать как шумно делят они между собой пирог тети Зины или домашнее печенье бабы Зои. А ещё, птица считалась всегда символом души. Может поэтому вокруг меня столько птиц?
Больше всего я любил когда приходили дети. Они шли из села строем. Пели песни, били в барабан и дудели в горн. У них всегда было много дел. Дети красили постамент и оградку. Они рвали сорную траву, белили стволы деревьев. Закончив свою работу дети принимались играть. Носились по кладбищу, воображая себя казаками и разбойниками. Прятались в густых кустах, догоняя друг друга среди покосившихся могил. Тогда со всех уголков кладбища доносился визг, крики и веселый смех. В это грустное, тихое место возвращалась жизнь. Именно это мне и нравилось. Рядом со смертью обязательно должна быть жизнь. Дети были здесь этой жизнью.
Так за годом шел год. Все меньше становилось женщин в темных платках на седых головах. Стали исчезать и фронтовики. Перестал приходить однорукий со своей флягой, куда-то делась и тетка Клава. Начали засыхать её любимые цветы на клумбе перед постаментом. Зато хоронить на кладбище из села привозили все больше. И чаще.
Затем что-то произошло. Как будто в природе что-то надломилось. В тот вечер на кладбище пришел ветер с грозой. Раскаты грома и вспышки молний напомнили мне работу фронтовой артиллерии, тысячами стволов порвавшую оборону немцев на реке Миус в 1943. Вдруг яркая молния, ударившая вблизи постамента, перенесла меня в горы средней Азии. В электрическом свете молнии я увидел, как по узкому, извилистому ущелью ползет колонна военных машин. Грузовики, цистерны с топливом, бронеавтомобили. И внезапно по ним со всех сторон открыли неистовый огонь. В машины летели пули, мины, гранаты. Одна за другой они начали гореть. Я ощущал что нахожусь в одной из этих машин. Я чувствовал, как заживо горел в ней, зажатый в ее корпусе покореженным, раскаленным металлом.
На следующее утро на кладбище появился военный грузовик. За ним по размокшей дороге подкатили несколько легковушек из села. Пока они скользили по мокрой грунтовке, солдаты в форме достали из грузовика закрытый цинковый гроб. На него положили небесно синий берет. В этот момент из легковушки выбежала молоденькая девушка с длинной темной косой. Она упала на гроб, крича:
- Егор-Егор - и стала бить по металлической крышке кулаками. Я вспомнил эту девушку. Она приходила на кладбище вместе с остальными детьми и смеялась громче всех. Сейчас она была беременна. Было видно, что совсем скоро у неё должен появиться ребёнок.
Когда гроб с телом солдаты заносили на кладбище, рядом со мной никто не остановился. Не сказал никаких слов, не положил цветы. Лишь отец погибшего, немного замедлив шаг, вдруг взглянул в моё гипсовое лицо. И покачал головой. После этого на кладбище еще не раз приезжали солдаты. Они привозили то, что называлось на их языке «Груз 200». Этого языка я не понимал. Своих погибших мы знали по именам.
Я заранее мог сказать когда приедет грузовик. Потому что накануне всегда видел сон. То фугас, рвущий танк на песчаной дороге. То пулю, пущенную из засады. Или ракету, сжигающую в воздухе винтокрылую машину с красными звёздами на бортах. Я видел смерть каждого, кто появлялся здесь. Я был рядом с каждым. Но не смог их уберечь.
Скоро люди из села перестали приносить мне цветы и домашние сладости. Дети тоже почти не приходили. Обо мне вспоминали лишь в День Победы. Лишь тогда видел я детей, цветы и красные флаги. И на моем каменном посту становилось немного теплее. Как в 43-м, когда в наш сырой блиндаж заглядывала радистка Настя, чтобы поболтать со мной.
Но вскоре красные флаги пропали окончательно. Они сменились другими, диковинными желто-голубыми. Это были знамена другой, новой, неизвестной мне страны. Но люди, приносившие эти странные флаги на кладбище в дни праздников, были все теми же людьми. Людьми, носившими раньше красные знамена.
- Цвета флагов могут меняться, может измениться название страны - решил я – но люди остаются прежними, их ничто не изменит.
Несмотря на запустение хоронить на кладбище по-прежнему приезжали. Жители Каменки выбрали для похорон самый дальний угол. До этого в том месте копали неглубокие ямы для одиноких стариков, которых хоронили за счет колхоза. Теперь туда привозили всех. Впрочем, там было красиво. Оттуда можно было увидеть Днепр, голубой лентой уходящий за горизонт. Машины оставляли прямо у моего постамента и дальше несли гроб на руках. Простые, дешевые, наскоро сколоченные из досок и покрытые красной тканью. Лежали в них люди разные, не только пожившие, но и молодые. Молодых было много. Иногда я даже узнавал тех, кто бегали ко мне, когда были детьми. Я не знал, отчего они умирали. Войны же никакой не было. Хоронить стариков часто приезжал сельский батюшка. Я даже стал считать его своим другом. Невысокий, ссохшийся дедушка с красным лицом и темного цвета жидкой бородкой. В выцветшей рясе, он всегда шел впереди гроба, держа в руках большой медный крест. Батюшка громко молился и все, кто шли за гробом крестились, слыша слова его. После похорон он обязательно заходил ко мне в гости. Когда машины уезжали, мой друг становился напротив и читал молитву:
- Прими с миром душу раба твоего Алексея, воинствовавшего за благоденствие наше, за мир и покой наш, и подаждь ему вечное упокоение, яко спасавшего грады и веси и оградившего собой Отечество, и помилуй павшего на поле брани православного воина твоим милосердием…
После этих слов мне становилось действительно легко. Я становился не каменным, а будто улетал в воздух. Как в детстве, когда я с родителями ходил в парк Горького кататься на каруселях. Качели, лодочки, карусель с сиденьями на цепочках, чертово колесо - всё стремилось в небо. И там в небе всегда было радостно, легко. И мама с папой были рядом. Мне кажется, батюшка знал, что после его молитвы стоять на посту значительно проще. И еще, я никак не мог понять, откуда он знал моё имя?
Несколько раз приезжали на кладбище мародеры. Два мужика на мотоцикле с коляской. Они появлялись поздним вечером, в сумерках. Появлялись не из села, а откуда-то со стороны Днепра. Тащили с кладбища старые чугунные металлические кресты, кованые ограды и прочие вещи из металла. Всякий раз они оценивающе глядели на меня, будто жалея, что нет во мне ничего металлического. Бессильно смотрел я им вслед, когда уезжали они по ночной дороге, нагрузив крестами и разобранными оградами прицеп и люльку своего мотоцикла. В руках не было даже автомата. Он стал крошиться от времени и окончательно рассыпался на заросшую бурьяном клумбу. Вслед за ППШ начинали крошиться и мои солдатские сапоги. Когда от них начали отваливаться большие куски гипса, я понял, что скоро меня не станет.
В ту последнюю весну воздух пах бедой. Там, в краю южнорусских степей зарождалась буря. В степи сверкали грозы и начинался пожар. Встревоженные птицы, возвращаясь из теплых краёв, предчувствуя беду, не строили гнезд. Люди же, приезжавшие на кладбище, были как-то особенно взволнованы, неуверенны и испуганны. Их привычный мир словно начал ломаться. Вместе за этим миром рассыпался и я. За зиму мои солдатские сапоги окончательно раскрошились. Я держался на своем посту из последних сил. Без оружия и без обуви. Мне оставалось надеяться, что перед праздником Победы обо мне вспомнят и выдадут новые сапоги и автомат. А может и постамент поправят. Об этом я мечтал.
Накануне Дня Победы мне приснился сон. Лето 1941 года. Отец с мамой провожают меня на сборный пункт добровольцев Ростова. Вместе мы молча идем по утренним улицам моего родного еще спящего города. Солнце только выглянуло из-за Дона. Первыми лучами оно осветило и уютные дворики между домами, и одинокого дворника метущего сквер. Свежий речной ветерок играл с зелеными листьями ростовских каштанов и кленов. Мы брели среди всей этой красоты, и совсем не верилось, что где-то идет война. Что льется кровь, рвутся снаряды и вражеские самолеты бомбят наши города. Так не спеша подошли мы к ипподрому. По выходным папа приводил меня сюда на скачки. Мы с ним любили смотреть на лошадей.
На ипподроме развернут сборный пункт. Здесь собирались те, кто добровольно решил отправится на фронт. Я увидел своих друзей из института. Они уже записывались у командира. Боясь опоздать, я спешил к ним. Мама не могла сдержать слез. Отец как-то особенно крепко обнял меня, пытаясь что-то сказать, посоветовать, но так и не смог. Он был не в силах меня отпустить. Всё прижимал к себе сильными руками скульптора. Мне же казалось, что на нас все смотрят и смеются. От этого сделалось совсем неудобно. Я вырывавшись из отцовских объятий убежал к своим. Помахал напоследок рукой и крикнул:
- Ждите, скоро вернусь.
Даже сейчас помню этот день в мельчайших деталях. Белоснежный мамин платок, которым она вытирала слезы. Отцовскую колючую щетину, пахнущую одеколоном. День, когда я видел их в последний раз.
Утром сон растаял, и наступил долгожданный Праздничный день. День Победы. Обычно в это утро с рассветом приезжали из села с цветами. Приходили дети, на машинах привозили ветеранов. Но сколько я не глядел на дорогу, по ней не ехал никто.
Ближе к полудню появились они. На кладбище приехали те два мужика-мародёра на мотоцикле с коляской. С ними были еще несколько десятков таких же. На машинах с желто голубыми и с новыми, неизвестными мне, черно красными флагами. Из автомобилей со смехом доставали они ломы, кирки и веревки. А затем направились прямо ко мне.
Они долго тянули меня веревками, пытаясь сбросить с постамента. А когда поняли, что уходить с поста я не собираюсь, перестали смеяться. По очереди взбирались они на постамент и били меня ломами. От моего тела откалывались большие куски. Вначале одна рука. Затем другая. Рёбра с кусками пыльной гимнастёрки. Грудная клетка с остатками наград. Гипсовая кровь моя покрыла белым снегом всю землю вокруг. Куски гипсового мяса лежали под постаментом, где когда то росли розы и цвела сирень. Теперь это уже был не постамент, а эшафот, на котором меня казнили. Меня рвали на части так, будто я попал в плен к карателям. Это только кажется что мы памятники ничего не чувствуем. Я чувствовал. Ненависть и злобу людей, убивавших меня ломами. Бессильную, тупую боль от каждого удара. Обиду от того, что никто не пришел защитить меня. И отчаяние. Я слишком хорошо знал, что будет дальше. Когда я наконец упал на землю, моя голова отлетела под куст белой сирени. Тело же еще долго крушили ломами и киркой.
К лету сирень уже отцвела, и я хорошо видел, как к кладбищу из села подъезжают машины. Моя голова как раз глядела в ту сторону. По дороге ехал военный грузовик. За ним ещё несколько легковушек. Они остановились рядом с пустым постаментом. На нём теперь красовалась лишь надпись «Слава героям» Из военной машины достали закрытый гроб, накрытый желто голубым знаменем. Поверх знамени положили каску, такую же какая была на моей голове и цветное фото. На фотографии улыбался совсем молодой парень, точь-в-точь похожий на меня. И по возрасту как раз мой ровесник. Рядом с гробом шли его мама и отец. Моего друга, сельского батюшки с ними не было. Зато рядом с гробом бежали дети, которые махали флагами. Мальчик и девочка. Может это были брат и сестра погибшего. Проходя мимо кустов взгляд матери неожиданно упал на меня. Наши взгляды пересеклись на мгновение.
- Сыночек, Коленька. Роднулечка моя!! – закричала она и упала передо мной на колени. Мать увидела в кустах оторванную голову своего сына. Другие, шедшие рядом, сразу попытались поднять её с земли, успокоить. А она все кричала, глядя на меня, всё звала своего Коленьку. Наконец, подруги и военные смогли взять ее под руки и увели куда-то в сторону. Но те, кто шли с ней, в черных косынках, продолжали смотреть на меня глазами полными горя и слез.
Я слишком хорошо знал, что будет дальше. Но сделать ничего не мог. У меня не было ни оружия, ни рук, ни ног. Одна лишь гипсовая голова, которая видит сны. Которая видит большую войну и видит как гибнут на ней все, все мы. И не останется никого. Только старое кладбище. Только голова от разбитого памятника в кустах сирени, к которой приходят матери в черном. Всё больше и больше.
Друзья! Буду рад Вашим комментариям и отзывам. Какие чувства и впечатления вызвал этот рассказ?...
_____________________________________________________________________
🔥 Стань частью истории: создаём мемориал памяти Ростовских курсантов! 🔥
Друзья, у нас есть уникальная возможность: вместе возвести памятник настоящим героям! В 1941 году курсанты Ростовских военных училищ, вчерашние школьники, отдали свои жизни ради защиты Южной столицы .
Осенью 2025 года в районе «Платовский» появится мемориальный комплекс высотой 8 метров, который будет сиять в ночи, напоминая о бессмертном подвиге. Его создание – плод труда и таланта скульптора, академика Олешня С.Н. и архитектора Дворникова Ю.Я. 🎨✨
Но мы не справимся без вас! Поддержите наш народный проект, и вместе увековечим память героев! Каждое ваше участие – это шаг к большой цели, это наше общее «Спасибо» тем, кто подарил нам мирное небо!
📍 Как помочь:
ПАО «Сбербанк»
БИК банка: 046015602
Расчетный счет: 40703 810 7 5209 0013781
ИНН получателя: 6164123348
Назначение платежа: «Благотворительный взнос»
Или сканируйте QR-код через приложение Сбербанка
Присоединяйтесь к историческому событию! Давайте сделаем это вместе!
#СоздайБудущее #ГероиРостова #ПамятьЖива #АндрейКудряков #ПодвигКурсантов #БессмертныйПолк #НашеНаследие