Мы, конечно, должны помнить подвиги предков, укреплять коренную память в следующих поколениях, знать и думать об истории. Это наш идентификатор, наравне с языком, письменностью, фольклором. Но стоит ли жалеть тех, кого уже нет, и кто сам мечтал о таком будущем для нас, в котором мы теперь пребываем? Стоит ли убиваться в печальном упоении за них? Или, может, имеет больше смысла обратить внимание на себя, родных и близких, потомков тех самых доблестных стоиков и понять, соответствуем ли мы тем нормам и принципа, что вдохновляли предков на подвиги.
Два американца, молодые кузены Бенджи и Дэйв, поехали на историческую родину бабушки пережившей геноцид евреев в Польше. Это сборный тур, его могут посещать не только евреи, но и всякий любопытный. Вояж имеет целью, в первую очередь, ознакомить страждущих с достопримечательностями Польши, которые посвящены именно вопросу Холокоста. Не совсем обычная экскурсия, требующая немалой выдержки, становится настоящим испытание для каждого участника группы, особенно для братьев. Наравне с переживанием боли о судьбе бабушки они начинают выяснять проблемы и причины конфликта личного характера.
Это вторая режиссерская работа Джесси Айзенберга. В ней он, очевидно, хотел сказать одно из важных, что волнует. Но сделать это по-современному, не как в Яков лжец прямолинейно, но и не так, как в Зоне интересов, таланта и опыта, увы, не достало пока. Поэтому формат камерой повести путешествия, с несколькими сценами откровений и постоянно взвинченным Кираном Калкиным стал тем выбором, кои называют "правильными". От части зритель может согласиться с такой дефиницией, во всяком случае, что касается игры Калкина, его последующая награда за роль в Золотом Глобусе, тут вопросов меньше всего. В остальном выражение - " жалей не мёртвых, жалей живых" здесь раскрыто, но крайне потайными ходами.
Американцы всегда стремятся стряхнуть вековую пыль с европейских традиций. Они и сказки перетрясут и соберут на свой лад. И истории рыцарства и Шервудского братства. Вот очередь, в который раз, доползла и до священного геноцида еврейского народа. И Айзенберг верно рассудил, надо взаимоувязать прошлое с настоящим, проговорить о характере бабушки один раз, и столько же о неуместности одного из кузенов. И, в общем, этого достаточно, чтобы вполне осознать, сопоставить динамику изменений. Это наглядная диаграмма в лицах, которая иногда озаряет своей простотой, теперь один из лучших способов говорить о тех, кому пришлось пережить невыносимое.
Кино снято в Польше. Это не павильон, здесь польский дух, тут Речью Посполитой пахнет. Всё напоминает либо о трагедии Второй Мировой, либо о Советском периоде развития (даже в отелях на дверях выхода на крышу нет сигнализации). Это подкупает, много признаёшь в плане архитектуры, что делает наиболее живым картинку и само действие. Здесь нет специально выставленного света, снимают как есть, при естественном освещении. Не понятно, задумано так, или импровизация, однако приём работает. Иллюстрации в основном мрачноватые, веселье и задор Бенджи смотрятся на этом фоне намного трагичнее.
Ко всему прочему надо сказать, что фильм хоть и раскрывает главную мысль автора, всё-таки выглядит крепкой студенческой работой, нежели лентой талантливого молодого постановщика. В нем много мёртвых букв, таких, что применяют для справки. Словно костная речь гида с перечислением дат жизни и смерти, сценарий утопает в сухой констатации очевидного. И только плачь Бенджи, единственного "живого" среди всех собравшихся, способен на мгновение растопить камень в основе картины. Ирония в том, что именно этому герою больше всего требуется помощь любого прохожего. Калкину, собственно и дали за это Глобус.
Настоящая боль драма о человеке, который по какой-то причине ищет подмоги, вопит об этом одними глазами и просиживает часы в аэропорту со странными людьми. Он помнит о бабушке, её прошлом, что с ней происходило и какой она, не смотря ни на что, запечатлелась а памяти. Знает о Холокосте, однако тревожит его совсем не тот факт, что старуха пережила, будучи в концентрационном лагере. Его волнует собственная судьба, место в этом огромном мире. Восприимчивость и инаковость в больших делах и в мелочах делают его не таким как многие. Он выбивается из общей массы прямолинейностью, чертой, оставшейся по наследству от предка выжившей в аду. И в данном случае фильм на этом концентрируется, мол, мы все слишком посерьезнели и в тоже время стали черствы к эмоциям близких. А надо наоборот. Лучшеть в сторону эмпатии и милосердия, пусть даже через пощёчину брату.