Пролог...
В эпоху грубой, первоначальной культуры человек полагал, что во сне он узнаёт другой реальный мир; здесь лежит начало всей метафизики (Ursprung aller Metaphysik). Без сна человек не имел бы никакого повода для деления мира на две половины. Деление на душу и тело также связано с самым древним пониманием сна, равно как и допущение воображаемого душевного тела, т. е. происхождение всей веры в духов и, вероятно, также веры в богов. "Мёртвый продолжает жить, ибо он является во сне живому" - так умозаключали некогда, много тысячелетий подряд» Ф. Ницше. Человеческое, слишком человеческое.
В данном опусе я хотел бы, вспоминая, описать, или наоборот, — описывая вспоминать, несколько своих ярких снов. Некоторые из них довольно сильно повлияли на моё мироощущение. Бывало и так, что по пробуждении, я весь день ходил под впечатлением какого-нибудь «некоторого», запавшего в сознание, сна.
Сказать, что я поддавался на яркие сновиденческие картины, и начинал их считать второй реальностью, я не могу. Всё же я родился в 20-м веке, в советской рабочей семье и рано проникся духом футурологии — этой советско-коммунистической метафизикой. И потому, соблазна связывать мои сны с какой-то потусторонней жизнью у меня никогда не возникало.
Но с возрастом я стал всё больше и больше обращать внимание на их содержание и, если говорить образно, дух. Да, дух.
Сон как моя духовная сущность. Хотя я плохо знаком с теорией сновидений Юнга, я всё же заимствую его понятие архетипа. Вот я и хочу выявить какие же архетипы лежат в основе моих снов. Я всё же предполагаю, что сны это схваченные в момент пробуждения элементы бессознательной работы моего сознания.
Организм приходит в сознание, и в тот же миг выстраивает всю свою работу психически-адекватно: сон является мне в более-менее приемлемом виде. То есть сон — это не фильм, который проецирует на экран моего сознания потусторонний проектор, с целью поведать мне тайны бытия, или задать мне программу действий на весь день, а лишь, пойманная с поличным, «подпольная» работа моего сознания.
Сон первый.
Я стою на большом возвышении: горе или холме, и смотрю вниз вдоль склона на развернувшуюся картину. Само место (и я точно знаю это) где я стою — это точка пересечения улицы имени Кирова и улицы имени Шекспира. Несмотря на то, что в действительности эта местность ровная плоскость, и плотно застроена частными домами, во сне она представляет из себя холмистое степное пространство с редко разбросанными одноэтажными домами.
Где-то внизу находится улица Колосовая с проходящей по ней дорогой федерального значения, но во сне я её не вижу, только чувствую, что она где-то там: выше моей зримой области. Даже кажется, что слышны двигатели проезжающих по этой дороге автомашин.
Сама, обозреваемая мной, область пространства странным образом расширяется с каждым мгновением сна. Всего миг назад это был лишь склон холма, то теперь это пространство, способное вместить в себя целый мегаполис. Но мегаполиса в нём нет, а есть, разбросанные по всему этому пространству небольшие хуторки; именно это слово подходит к тем редким группкам домов, что я вижу во сне.
Итак, в самом низу, видимого во сне пространства, — дорога, имеющая в действительности название «Колосовая». Поднимаясь от дороги ко мне, смотрящему, местность весьма изменчива в моём восприятии: вот я смотрю себе под ноги, и оно имеет одно размерение — близкое ко мне, но чем далее я отвожу взгляд вдаль, тем более пространство расширяется и удаляется.
Там, где в моей бодрствующей реальности находится дом №24 (длинная пятиэтажная хрущёвка слева от улицы Шекспира), какое-то, мешающее обозрению, затемнение. Видимо сознание, в попытке воспроизвести действительность, оставляет в сновидческом пространстве некое место, которое оно намерено далее, в процессе своего творческого усилия, занять подсмотренным в реальности объектом. Но во сне пятиэтажка так и не появляется. Похоже, что моё сонное сознание, металось между желанием отобразить запомненное, и желанием его преобразить и улучшить.
Вот это вот свойство нашего сознания преобразовывать действительность всё время мешает ему «видеть» истину. Ведь что же такое истина, как не точно фиксированная достоверность. Так какой же смысл в этом свойстве? То, что она его постоянно «криво» видит, то не подвергается сомнению, но какой в этом смысл? - природный, эволюционный, божественный, - какой в этом смысл?
Уверен, что такое свойство нашего сознания дана нам (природой, эволюцией, Богом) как неотъемлемая способность человека преобразовывать действительность. Ибо что был бы человек, если бы не пытался окружающую действительность улучшить, но, чтобы подобное желание имело достаточное основание, необходимо, чтобы окружающий нас мир представал перед нашим сознанием неполным, и даже ущербным.
Описанная выше картина — это первый эпизод того сна, который я запомнил. Это было спокойное взирание на, раскинувшуюся передо мной, так не похожую на действительность, местность. Несмотря на свою непохожесть на настоящий, существующий в действительности, образец, местность эта не вызывала во мне беспокойств и тревоги, но наоборот, наполняла меня каким-то особым вдохновением: я упивался этим видом. И было чем упиваться. Если бы я наблюдал эту местность в бодрствующем состоянии, я бы испытывал такое же, если не большее, вдохновение.
Но следующий эпизод показывает общий обширный пейзаж уже детально. Пространство действия сна увеличилось ещё более. Теперь уже не видно центральной дороги. Моё сознание передвигается по пространству сна довольно быстро, - как будто на автомобиле. Видимо, действительно, по быстро сотканному сценарию сна, я ехал на автомобиле. Я подъезжал к какому-то большому старому частному дому. Он стоит одиноко, наподобие хутора, отделённый от других таких же домов большими пространствами.
Я подкатываю к нему по грунтовой дороге. Нет ощущения, что я нахожусь в сельской местности. Наоборот, я уверенно сознаю, что нахожусь в городе, в районе улицы имени Кирова. И тем не менее, не смотря на сельский пейзаж, этот дом, эта местность кажется мне такой родной и привычной, как будто это был мой родной дом и я жил в нём с самого детства.
Вот мы (я передвигаюсь на автомобиле не один, и нахожусь в нём на месте пассажира) въезжаю на пригорок, на котором расположен этот дом и выхожу из машины. Во сне я ещё знал чья эта машина и кто сидит в ней кроме меня, но, по пробуждении, кто в ней был, куда мы ехали и о чём беседовали (а мы вели разговоры пока ехали) — всё забылось.
Дом был стар: огромный флигель с, обитыми деревянным гонтом, стенами. Твердь под ногами — грунт; нет ни плитки, ни асфальта. Высоченный дощатый забор несколько завален внутрь двора. Старые большие ворота, также сбитые из широченных досок, имеют вид ретроградный, почти былинный. Над левым углом двора, противоположно дома - над забором - раскинуло гигантскую крону древнее дерево. Судя по форме кроны — дуб. Внутренность двора — грунтовая площадь, используемая для стоянки автомобилей; огорода или сада я там не увидел. За передней площадкой двора, - на задах, - виднелся ветхий досчатый сарай. Не зрением, скорее сонной интуицией, понял, что ничего кроме древнего хлама там нет. Возможно, что там будет стоять древний сломанный мотоцикл: какая-нибудь «Панония», бывшая когда-то плодом первой любви к технике, своего , тогда ещё юного, хозяина. Теперь же она стояла покинутая, лишённая человеческой любви и заботы и ждала своей дальнейшей судьбы, которая была для неё незавидна: безжалостная разделка и сдача в металлолом.
Какой-то хлам был свален и под забором: старый трёхколёсный велосипед, скомканный брезентовый плащ в масляных пятнах и такие же замасленные пластмассовые канистры, гнутые и ржавые тонкие трубки в масляных пятнах. Но далее я выхожу с этого двора, даже не удосужившись зайти внутрь дома. Во сне мне понятно, - ничего любопытного там нет. Бедная обстановка, досчатый холодный коридор с, примыкавшими к нему чуланом и верандой, на которой окна для утепления забиты посеревшим, до непроницаемости, целлофаном, оббитые крашенным ДВП стены. Люди, населявшие этот дом, видимо не утруждали себя усилиями по улучшению его комфортабельности. Наверное у них находились более интересные дела, чем ремонт дома. Или просто не хватало средств.
Зачем мы заезжали в это жилище, что хотели там увидеть и кого хотели забрать — во сне не разъяснялось. Никого не встретив, мы (мы продолжали быть безликой компанией) вновь садимся в автомобиль и он, медленно набирая скорость отъезжает от этого одинокого двора. Я, глядя из окна машину, вижу как он удаляется.
***
Следующий момент сна — мы подъезжаем к торговому центру. Торговый центр, по здешнему обычаю, так же расположен отдельно — на сопке. Он большой, такой же большой как мегамаркет, и мы весёлой толпой заходим внутрь. Если дом мы посещали безликим коллективом, в котором я никого не видел и не узнавал, то здесь я знаю всех. В нашей компании — я, моя родная сестра, ныне покойный отец, моя жена и мать.
Что мы делали внутри этого мегамаркета сон не отобразил. Помню только гигантские пространства, которые и наяву я видел немало раз: высоченный, подпёртый фермами-стропилами, потолок, ряды стеллажей с товаром, толпы покупателей.
Гораздо более детальней сон отобразил момент, когда мы все выходим из магазина. Вот мы все стоим на, выложенной бетонной плиткой, подъездной площадкой у здания магазина. Лариса — моя жена, держит в руках большой целлофановый пакет, - видимо что-то приобрела в мегамаркете. Отец весел, он одет в рубашку — белую, с широкой синей полосой, похожую на ту, которую я и моя жена подарили ему на пятидесятилетний юбилей; он что-то громко, со смехом в голосе, говорит нашей компании. Мы все смеёмся.
Интересен образ моего почившего, в начале нашего века, отца. Первые годы после его смерти он не являлся мне во снах. Года через три он стал всё чаще и чаще появляться в сюжетах, сконструированных моим сонным сознанием. Сначала он являлся молчаливым, словно испытывающий меня на терпимость по отношению к себе. Но позже, словно ощутив моё положительное отношение к его образу, он стал говорить — много и весело, так, как он и говорил при жизни. Правда обычно я не помню, что он говорит.
На этом месте сон заканчивается. Хотя, скорее всего, заканчивается не сон, а воспоминание об этом сне.
Эпилог.
Что мне хотелось бы по поводу него добавить:
1) Мне очень часто снятся местности занятые частным сектором. Это не удивительно, ведь, за исключением семнадцати лет, частный сектор являлся моей естественной средой обитания. Те семнадцать лет, которые мне пришлось прожить в тесной квартирке, облегчались любовью к жене. Если бы не эта любовь, я не смог бы там жить. И начало этой жизни, - первые два года, и последние два года, были очень для меня тягостны, порой даже невыносимы. Я очень скучал по своей малой родине, по своему маленькому, но очень уютному дому, по тихим улочкам посёлка, где я прожил большую часть жизни. Удивляюсь до сих пор, как я мог выдержать все неудобства жизни в квартире: малюсенький балкон вместо обширного двора, постоянная шумная возня соседей за стенами, громкое, - как будто специально, - хлопанье подъездной дверью, и наблюдение с балкона за тем, как нахлебавшийся пива вьюнош, мочится на стенку твоего дома, и т.п.
Первое время я часто уезжал к своим родителям к большому неудовольствию своей жены; просто уставал жить в квартире. Психологически уставал. Хотелось отдохнуть там, где никто не стучит и не скребётся за стенкой, никто не галдит и не орёт истерично во дворе, не хлопает крышкой капота, и не заглянет тебе в окно. Потому, мои сны очень часто были заполнены частным сектором и были чрезвычайно уютны. Я так подозреваю, что моё, уставшее за день сознание, отдыхало в, созданных им же самим, деревянно-одноэтажных местностях.
И ещё, в данном сне моё сознание не только помещает меня в успокаивающее пространство частного сектора, он и сам частный сектор делает очень разреженным; как бы реализует во сне своё желание быть одиноким, быть отдельным от других сознаний.
Этот одинокий дом, который я посещаю не символизирует ли мою позицию в бытии? Не таково ли моё собственное сознание: мало ухоженное, местами обновлённое, местами обрушенное, забитое старым хламом — забытым, и которое жалко выкинуть; здесь поставлю подпорку под покосившийся забор, здесь закрою прореху целлофаном.., потому постоянная незавершённость, постоянное доделывание и переделывание. И от того этот образ моего сознания очень уютен для меня, очень мой.
2) Следующий эпизод моего сна символизирует о тяге моей души к единению с другими душами. В данном сне — с родственными душами. Как бы я не желал уединения, но я не могу полностью лишить себя общения с другими людьми, и моё сонное сознание вновь переживает свою мечту — большую дружную семью. Семья, где один за всех и все за одного, где все уважают твою самость по требованию родства, по требованию крови. К сожалению такого единения нет в будничной жизни и в помине. И мне очень жаль, что так происходит. И я бы очень хотел, чтобы было по другому (и свидетельство этого — мой сон), по «правильному», и «правильность» эта, к большому моему сожалению, в материальном мире не находит опоры. Что делать, но единение людей на основе кровного родства - в современном мире — невозможна. И как не ищи опровержений данного вывода, как ни вспоминай противоположных примеров, - это так. Большие дружные семьи сейчас в России (с братьями и сёстрами, - как родными, так и двоюродными, - с шуринами, деверями, зятьями и свояками, невестками и золовками ) большая редкость; дети родителей то не помнят.
Вот уже почти две тысячи лет человечеству предоставлена альтернатива: духовное родство. Как с ближними, так и с дальними своими. Круг этого родства — всё человечество. Инструмент этого родства — любовь! Но человечество ещё незрело. Оно путается в собственных капризах и заблуждениях. Порою кажется, что оно специально предаётся чепухе, и нарочно заблуждается, лишь бы увильнуть от этой альтернативы; - стесняется оно её что ли? Складывается впечатление, что да, стесняется. Стесняется, абсолютно не стесняясь действительно стыдных вещей.